Обычная стародубская казачья семья

Известно, что жизнь любого сообщества, складывается из жизни составляющих его людей, семей. Все начинается с семьи – в ней человек познает мир, учится общаться с людьми, учит законы жизни. Это в полной мере относится и к Стародубскому казачьему полку. Я предлагаю посетителям сайта СКП записки моего отца Воропаева Семена Михайловича (1910-1986), уроженца с. Чубковичи (девичья фамилия его матери, Швед, как и фамилия отца, Воропаев, входят в список казачьих фамилий СКП), и матери Татьяны Петровны (1917-1998) (фамилию ее отца – Семковский, и девичью фамилию ее матери – Нешкова, можно также встретить в списках казачьих фамилий полка). Записки были сделаны по моей просьбе. Думаю, их жизнь типична для многих казачьих семей нашего полка первой половины и середины прошлого века.

 


 

 

Итак, отец:

Я родился в январе 1910 года в многодетной казачьей семье. Нас было пятеро братьев и сестра. В десять лет пас скот от населения: полгода овец и два года телят. Потом, в 1924-25 годах работал у зажиточных крестьян, а после, в 1925-27 годах, главным образом, в зимнее время, работал подмастерьем у портного.

 

Воропаев Семен Михайлович (1910-1986) и Воропаева (Семковская) Татьяна Петровна (1917-1998)


Осенью 1928 год уехал в Донбасс, работал на шахте номер 8 «Ветка», затем – на металлургическом заводе в городе Сталино (ныне Донецк), где получил трудовое увечье, лишился стопы ноги. В 1929 году вступил в комсомол, и с 1929 по июнь 1931 года учился на рабфаке при Сталинском химическом институте.

Летом 1931 года приехал на каникулы домой, где и остался. С начала учебного года РК ВЛКСМ рекомендовал меня на работу в Чубковичскую школу. Хотя педагогической подготовки у меня не было, но за нехваткой учителей меня все же послали на эту работу, и я преподавал в третьем и четвертом классах. РК ВЛКСМ также рекомендовал меня секретарем комсомольской ячейки, состоявшей из пяти человек, при Чубковичском сельсовете. Одновременно мне было поручено работать заведующим избой-читальней по совместительству.

Задача комсомола состояла главным образом в проведении агитмассовой работы по организации колхозов и антирелигиозной пропаганды. Тогда удалось организовать драмкружок из числа более активной сельской молодежи, - а ее в те годы было предостаточно, - и молодых учителей. Кое-кого даже могу назвать: Дембовские Анастасия и Анна (последняя хорошо играла на гитаре), Храпко Николай, Орешко Николай и другие. Активное участие в работе драмкружка принимали Никитины Иосиф и Саша и Сычев Иван, который хорошо играл на гармони и каждый вечер приносил ее с собой в избу-читальню. Был создан хоровой кружок из числа молодежи с хорошими голосами. Пели старинные русские песни и современные тех лет, проводили литературные вечера, на которых лучшими чтецами были учителя. Они читали Пушкина, Гоголя, Некрасова и других классиков. После репетиции обычно устраивали танцы, на которые собиралось много молодежи.

Кроме комсомольской работы, мне приходилось много работать практически по организации колхозов, поскольку я в то время был членом сельсовета.

Председателями с/совета в годы коллективизации с 1930 по 1934 год были Ленченко (или Лепченко), Ковалев (или Кузнецов), Клаповский. Все они работали не подолгу. Их работа в те годы была трудной и опасной, поэтому они не задерживались. Так что большая часть работы по организации колхозов ложилась на местный актив сельсовета.

И, конечно же, был допущен большой перегиб, поскольку коллективизация проходила под лозунгом ликвидации кулака как класса. В ходе сплошной коллективизации под раскулачивание попадали нередко середняцкие хозяйства, а это, в конечном счете, отразилось на авторитете политики того времени. Среди людей росло недовольство тем, что раскулачивают середняков, хотя в тот период аграрной политики очень нелегко было находить середину, а находить, т.е. отличать середняка от кулака было не то что нужно, а просто необходимо. После появления в печати статьи Сталина «Головокружение от успехов» к организации колхозов стали подходить более взвешенно, делая акцент на разъяснение целесообразности создания колхозов, иллюстрируя ее примерами успехов, которых добивались существующие колхозы.

В 1934 году райком комсомола направил меня на работу в Воронок. Там была организована прядильно-канатно-чунная артель, члены которой перерабатывали пеньку, изготавливали веревки и канаты, а также плели чуни для работы в шахтах и в горячих цехах заводов. Работала там в основном молодежь, а я занимался организацией культурно-массовых мероприятий.

В середине 1935 года райком комсомола перевел меня по моей просьбе в связи с семейными обстоятельствами снова в Чубковичи. Там я проработал два года зав. Избой-читальней, и в 1937 году меня избрали председателем местного колхоза «Красногвардеец». На этом посту я находился до конца1938 года, когда меня по состоянию здоровья освободили от этой работы. Два года находился на лечении. За это время заочно окончил курсы бухгалтерских, или как тогда говорили, счетных работников, но работать тогда по этой специальности не пришлось, началась война.

В армию меня не взяли как инвалида. Оставался на временно оккупированной территории, выполнял задания партизан. В конце 1942 года в Чубковичи приехал важный полицейский чин из Стародуба, и мне поручили выяснить, у кого он остановится. Я знал, где он остановился, но необходимо было это уточнить, и ближе к вечеру я отправился к этому дому. В его окнах горел свет, и я, поднявшись на завалинку, заглянул внутрь. В доме было несколько местных полицаев и приезжий. Слезая с завалинки, я поскользнулся на протезе. Выскочивший на шум полицай попытался меня задержать, но проходившие по улице местные жители тогда меня отбили, но на другой день утром меня арестовали и доставили в стародубскую тюрьму.

Комсомольский активист, бывший председатель колхоза, к тому же связанный с партизанами, - этого было достаточно для того, чтобы после нескольких допросов, сопровождавшихся пытками и издевательствами (меня избивали резиновыми дубинками и шомполами) посадить меня в камеру смертников. В соседней камере сидел схваченный партизан, уже приговоренный к смертной казни. До сих пор помню, как он в ночь перед казнью пел старую казачью песню «Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется…». Его расстреляли на Беловщине, где немцы повально расстреливали советских людей.

Мне удалось спастись чудом: ожидался приезд из Новгород-Северского представителя немецких оккупационных войск, который и должен был утвердить мой приговор. И тогда начальник стародубской тюрьмы Гапошко, занимавший этот пост по заданию партизан, не дожидаясь его приезда, отпустил меня на свой страх и риск. Гопошко был родом из Крюкова, и мы с ним были хорошо знакомы по работе еще до войны. Помог мне и помощник бургомистра Стародуба Коваленко (тоже связанный с партизанами), бывший до войны адвокатом в стародубском нарсуде и близко знавший моего двоюродного брата Воропаева И.Ф., который работал до войны председателем чубковичского сельсовета. Если бы не они, то не миновать бы и мне Беловщины…К сожалению, позже немцы разоблачили Гапошко, и он был расстрелян. Как сложилась дальнейшая судьба Коваленко, не знаю…

21 сентября 1943 года Стародубский район был освобожден от немцев, а 6 октября Стародубский райком и райисполком назначили меня председателем колхоза «Красногвардеец» . А в январе 1944 года общее собрание колхозников избрало меня председателем. Надо было восстанавливать разрушенный войной колхоз, а это было так же трудно, как и создавать его впервые. Большинство бывших колхозников – а это в большинстве старики, женщины и подростки - за годы войны попривыкли к личному хозяйству и кое-как управлялись с ним, а в колхозе, говорили они, работать некому. Все мужики-то на войне! Не все, конечно, так судили, но было немало и таких.

Прежде всего, следовало свести в колхозную конюшню лошадей, а также собрать весь сельскохозяйственный инвентарь и повозки. Но это было не самое трудное. Решено собрать тягло и инвентарь – собрали. Теперь оставалось самое сложное – чем кормить колхозных коней. Надо было браться за свозку фуража , сена, соломы, зерна, а это уже дело потруднее. К тому же одновременно засыпать семенной фонд для весеннего посева зерновых и картофеля. План засыпки фуража и семенного фонда, а также сбора сена, был доведен каждому двору в соответствии с площадью земельных паев, которыми владел данный двор. Ведь при немцах земля была разделена на подушные паи, и каждый двор имел их столько, сколько у него было душ или едоков.

Большинство колхозников отнеслось к этому добросовестно: они свезли в колхозные амбары все сполна, но находились и «мудрецы», которые пытались утаить часть подлежавшего сдаче под разными предлогами: то земли у них хуже, то урожай ниже, то еще что-нибудь. Таких обсуждали на общих собраниях, на которых более честные колхозники заявляли: почему это я и другие сдали все, что причиталось, а ты нет? На многих это действовало положительно, ну а к более упорным приходилось заглядывать в чуланы, погреба и на чердаки. Им это, конечно, не нравилось, но что делать? Это была необходимость. Не успели мы решить эти внутрихозяйственные проблемы, как посыпались директивы и в колхоз зачастили уполномоченные – государству нужен хлеб. Каждому двору был доведен план сдачи зерна в кратчайшие сроки: хлеб нужен фронту!

Пришлось срочно делать разверстку на дворы в соответствии с паями, и снова та же проблема. Многие восприняли правильно этот шаг и сдали требуемый хлеб, а к тем, кто под разными предлогами увиливал от этого, пришлось применять те же меры, что и при засыпке семян и фуража.

Сдача хлеба для фронта доводилась колхозу три раза, и каждый раз это задание выполнялось полностью, хотя для этого и пришлось изрядно потревожить фуражный фонд. В первую послевоенную весну (это была весна 1944 года) проведение весеннего сева столкнулось с серьезными трудностями – в пахоте и бороновании работали в основном женщины и подростки . А старики, которых было тогда на селе не более десятка, ходили по полю с лукошками рассевая зерно. Не однажды и мне, несмотря на протез, тоже приходилось ходить по полю и рассевать зерно вместе со стариками.

В любом случае вся пахотная земля была засеяна и мы заслуженно ждали хорошего урожая. Однако сначала надо было убрать сенокосные угодья, а травы в тот год уродились отменные. Косили в основном женщины, старики же едва успевали отбивать и настраивать им косы. Но, как бы то ни было, с сенокосом управились вовремя, убрав травы больше чем на сотне гектаров луговых угодий.

Зерновые убирали в тот год тоже в основном вручную. Вся рожь, ячмень и даже овес были сжаты серпами. Ежедневно на поля выходило более сотни женщин с серпами. Все остальное, включая гречиху, косили на свал, т.е. без грабцов. Обмолот урожая производился тремя еще довоенными пароконными молотилками, которые нам не без труда удалось восстановить. Молотили не только днем, но и ночами при свете керосиновых фонарей «летучая мышь».Люди работали в то время просто самоотверженно, и правительство наградило многих колхозников тогда медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной Войне 1941-45 г.г.». Получил такую награду и я.

После войны, когда с фронта вернулись многие односельчане, в 1947 году я освободился от должности председателя колхоза по состоянию здоровья, После лечения, в 1949 году был назначен счетоводом колхоза, а после объединения нескольких мелких хозяйств в один колхоз «Красногвардеец» работал помощником бухгалтера в течение 12 лет. С 1961 по 1974 год работал бригадиром плодоовощной бригады, сажал и растил колхозные сады. Тут подоспел пенсионный возраст, да и здоровье серьезно пошатнулось. Пришлось оставить работу…


Теперь мать…

Родилась я в 1917 году, в январе. Отец мой, Семковский Петр Евменович, из семьи так называемых «вольных казаков», но не очень богатой.

 

Во втором ряду первый слева Семковский Петр Евменович.В Брусиловском прорыве был тяжело ранен(1887-1919)Стоящие рядом и сидящий слева-уроженцы деревни Камень.

 

На стойке ворот с уличной стороны у нас, как и у многих других казачьих дворов, с дореволюционных времен красовался жестяной ромб с надписью КАЗАКЪ. Люди, которые знали моего отца, говорили мне, когда я была уже взрослой, что он был очень хорошими человеком, любил друзей, старался всем сделать что-то хорошее. И вообще все они, как их называли, Кононовичи (мой дед был Евмен Кононович), славились силой и ловкостью, и были лучшими работящими людьми в селе. Моя мать рассказывала нам, - а нас было четверо, когда мы остались без отца, тогда старшей сестре было 10 лет, а мне полтора года, поэтому я отца не помню. Единственное, что смутно осталось в памяти, это его похороны. А мать говорила, что он очень любил коней, всегда они у него были вычищены, и сбруя всегда подогнана так, чтобы у них нигде не была потерта шея или спина. Называл он всегда коней по кличкам, и они всегда его понимали и слушались.

Ну а мать, уроженка селя Крюков, была уже другого поколения. Она была очень трудолюбива и очень хорошо выполняла все работы, и женские, и мужские. Отличная ткачиха и вышивальщица, она умела и обед готовить, и жать, и молотить, и пахать, и косить, и даже сеять из лукошка вручную, чего я никогда не видела, чтобы женщина сеяла. Но это, может быть, так и было надо, ведь она большую часть жизни прожила вдовой, а земли своей в то время было много, около 20 гектаров (с сенокосом), и обрабатывали ее своими силами, наемных работников не имели.

Детство мое было как у всех осиротевших детей. Хоть и говорят, что если есть мать, то дети – не сироты, но когда матери трудно, дети тоже переживают это по-своему.

Наша мать умела жить одна. Это я стала понимать, когда сама стала матерью. Как-то у нее на все хватало времени, хотя тогда и в праздники не работали, и в церковь каждый раз ходили. А надо было и всякие домашние дела делать, чтобы и сани зимой были исправны, и скотину надо суметь прокормить, и дрова заготовить, чтобы зиму пережить в теплой хате, и на лето все нужное заготовить, потому что летом некогда, надо в поле работать. А зимой, ночами надо прясть и ткать, надо думать о весне, чтобы и колёсы (телега) были исправны, надо где-то искать железо на ремонт плуга и на ошиновку тележных колес. А чтобы иметь на это деньги, надо поехать в город (уездный центр Стародуб) продать, к примеру, муку, а перед этим ехать куда-нибудь за десять и более верст на мельницу, чтобы намолоть этой муки. Все это делалось зимой, в холод и мороз.

Так-то раз мать поехала, и ночь ее захватила, а мы сидим да плачем, может, где заблудилась, может, на нее с конем волки напали. Да еще и керосин палить жалко. Маленький каганец запалим и сидим. Однажды его нечаянно потушили, а спичек жалко палить. Начинаем раздувать лучину с уголька. Дуем все по очереди, один устал, а она никак не загорается, давай, другой дуй, и так добивались своего, и все же спичку сэкономили…

Нас так воспитала мать. Экономили все, и одежду, и обувь, и дрова, потому что все это доставалось очень трудно. Это я хорошо помню, мы с братом Яшей были совсем малые. Старшие сестры, конечно, помогали матери. Они по хозяйству все сделают, корову и свиней накормят, а как мать приедет, то и коня распрягут и напоят, а корм ему уже заготовлен. Все это делалось как бы «по расписанию»: каждому свое выполнять. Работали, в основном, втроем: мать и две старшие сестры. Осенью, когда начиналась уборка картошки, то мы все бывали в поле. Мать и старшая сестра пашут и сеют озимые, а мы втроем копаем картошку. Таким вот образом и обрабатывали свои 20 гектаров.

Тогда мне было лет пять-шесть, а старшим сестрам – лет 13-15. Младшими я их не помню.

Помню себя в пять лет, летом, во время уборки. Все взрослые - в поле, и приезжают домой совсем затемно, а мы с Яшей (ему восемь лет) хозяйничаем дома, собираем траву, кормим кур и свиней, встречаем из стада корову и овец и ждем старших с работы. Сидим на скамеечке, укрывшись старыми шубейками, иногда и уснем, а корова на дворе недоенная, тоже ждет, когда старшие приедут и ее подоят. И так почти каждый день, пока не будет убран урожай с корня, и все серпом да косой женскими руками. Тогда до меня как-то не доходило, что у других это все делает мужчина, а женщина ему только помогает, и была довольна, что у нас нет дома мужчин с бородой. Я так не любила этих бородатых людей, даже своего дедушку как-то недолюбливала за то, что у него борода, а тут еще он хотел, чтобы я целовала ему руку, как это раньше было вроде бы обязательно.

Как приедет дедушка, привезет гостинцы, да еще чуней наплетет на всех, или грабель и цепов наделает для молотьбы, а мне сделает самый маленький, чтобы тоже училась молотить.

А перед молотьбой сперва снопы сушили под солнышком, а уж зимой, когда мороз посильнее, то зерно лучше вымолачивается, и так молотили почти до Рождества Христова.

Днем молотят, а вечером прядут. Когда я была совсем малая, то помню, бывало, засну, а потом проснусь и почему-то плачу, а они не обращают на меня внимания. Тогда я громче начинаю плакать, а они смеются, называют меня то телочкой, то щеночком маленьким, и говорят, «Не реви». Мать берет меня к себе, посадит рядом и говорит: «Хватит плакать, давай лучше споем песенку», и запевает:

Все люди живут,

Как цветы цветут.

А я молода

Завяла как трава.

Брошу я весь мир

И уйду в монастырь.

В монастырь пойду

И монашкой буду.

Мне такая песня не нравится, и я тогда кричу: «Не хочу в монастырь!». «Ну ладно, давай другую споем», и начинает:

Сидел сокол на тополе,

Пел он песню жалобную.

Ты не пой, не пой, соколе,

Над моею головою.

Я у матери одна-одна

За нелюба замуж вышла.

За нелюбым худо жити.

Лучше буду век служити.

Я смотрю на мать, она поет и плачет. Мне тоже хочется плакать и становится как-то холодно. Я тихонько залезаю на печку, а они продолжают прясть и заводят разговор о чем-то, что я в то время еще не все понимала.

Потом, когда мне исполнилось семь лет, я пошла в школу. Но тогда в школу принимали с восьми лет, а мне восемь должно было исполниться в январе. Занятия начинались в ноябре, а меня не берут, потому что нет восьми лет, а я приду и сижу вместе с другими учениками. Учительница не возражала, только не записывала меня и не вызывала к доске до января. А потом я уже училась, как все. Я научилась читать и писать, а вот арифметика мне давалась трудно. К девяти годам я закончила второй класс. Это был 1925 год, и в школу меня больше не пускали. Мать сказала, что пусть Яша закончит четыре класса, а мне пора работать.

И вот в девять лет я начала прясть и вышивать, и за зиму напряла на целое полотнище метров в пятнадцать и вышила полотенце для икон.


В 1926 году я уже пряла со всеми вместе и помогала по хозяйству. Яша же пахал и пас коней, и старшим стало немного легче. У нас всего было в достатке, и нас считали богатыми, так что, в конце концов, нас раскулачили.

В 1927-28 годах начался земельный передел. Землю разделили всем поровну, и нам досталось 5 гектаров, то есть по гектару на душу. К тому времени наша семья разошлась. Старшая сестра заболела и умерла, а другая вышла замуж, и остались мы втроем: мать, Яша и я на этих пяти гектарах. Яше тогда было 14 лет, а мне – 11. Но нам было не очень тяжело, мы хорошо успевали делать все во время, и мать говорила, что даже хорошо, что землю отобрали, сейчас стало легче работать, и всего у нас хватает. Только недолго пришлось нам так жить, В 1929 году осенью обложили твердым обязательным зерновым и денежным налогом, который оказался для нас непосильным, и у нас забрали почти все. Кое-как пережили зиму, а в 1930 году у нас организовался колхоз «Красный хлебороб».

Конечно, в ту зиму многих наших родственников и односельчан раскулачили, выгнали из домов и выслали на Соловки. Если бы мой отец был жив, то, наверное, выслали бы и нас. Но от вернулся с войны раненым (все время руку носил в рукавице) и помер в 1919 году. А так выслали семьи его братьев Ивана и Базыля. Иван был очень похож на отца, такой же высокий и статный. Когда оба появлялись в церкви, то были на голову выше всех остальных. А Базыль был от другого отца, невысокий, широкоплечий, крепкий и кривоногий, как кавалерист. Когда высылали Ивана, то его жена все плакала, а он ей приказывал: не плачь, нехай наши вороги не радуются. А насчет Базыля сказали: а этот – нечистая сила, разрежьте ему пояс в штанах, а то сбежит. Он пообещал тому, кто это сделал, что вернется и рассчитается за все. Он и правда сбежал, а когда пришли немцы, то появился в Стародубе и обещание свое исполнил. Ивану тоже удалось сбежать вместе с семьей и уже под другой фамилией они переехали куда-то к Сергиеву Посаду. Уже 80-летним стариком он однажды приехал на Радовницу в Чубковичи. Был седой, но такой же высокий и статный.

Нас пока оставили жить в Чубковичах. Всю зиму 1929-30 годов почти каждый день то лекция, то собрание. Приглашали вступать в колхоз добровольно, но обязательно. Кто-то подавал заявление о вступлении в колхоз, кто-то назад забирал. Люди, как говорится, не спали ни ели, ходили на собрания, но никто не знал, что будет дальше, что делать, кому верить… Кое-кто стал резать свою скотину, потому что, мол, все равно отберут в колхоз. У других, которые, как и мы, попали под раскулачивание, ее просто забирали. И тогда мать сказала, нам уже жалеть нечего и деваться нам некуда. Пойдем в колхоз, если примут.

Весной 1930 года мы пошли все втроем работать в первый колхоз, который был создан на одной половине села. Было мне тогда 13 лет. Я шла на все женские работы. Первой моей работой в колхозе было сеять картошку. Яша пахал. Так продолжалось все лето. Потом к нам начали придираться как к раскулаченным, и отстранили от работ. Мать пошла в райисполком с заявлением о том, что нас безо всякой причины выгнали из колхоза и из дома. Райисполком нас восстановил в колхозе и заставил вернуть дом.

Мы снова начали работать, но порядка никакого в колхозе не было: все новое, никто ничего не знает, что правильно, что неправильно. Сколько кому захотят, столько и дадут, а кому не захотят, то и ничего не дадут, и жалиться некому. В числе таких оказались и мы. Пришла зима 1932 года, а мы остались без ничего, жить было нечем, и вообще положение в стране становилось тяжелым, начинался голод. Яша в ту зиму кое-как вырвался и уехал в Москву и больше в Чубковичах не появлялся. В ту же осень я тоже уехала в Москву.

В то время мне было 14 лет. Правда, в том же году в Чубковичи прислали на работу председателем сельсовета какого-то солдата. Он все время ходил в шинели и в буденновке, и фамилия его, как сейчас помню, была Кузнецов. Он выдал мне хорошую справку вместо паспорта, в которой написал, что мне не 14, а 16 лет, иначе меня бы просто не взяли никуда на работу, а рост мой позволял, и можно было поверить, что мне 16 лет.

Так я оказалась в Подмосковье на станции Тайнинка, на стройке деревянных трехэтажных жилых домов. При стройке была своя столовая и свой свинарник, и я поступила работать на этот свинарник. Вот там я и работала, 14-летняя девчонка из деревни, почти неграмотная и никогда не жившая среди чужих людей. Женщины, к которым я пришла на работу, сначала не верили, что я справлюсь, ведь работа эта была тяжелая. Только ведь и время было тяжелое, голодное время, начинался печально знаменитый голод 1933 года.

В Тайнинку привезли меня наши раскулаченные односельчане и порекомендовали пойти на работу в свинарник, в котором работали другие женщины, тоже раскулаченные, только я их не знала. Они были из других деревень. Тяжело мне было в те мои годы, не было ни опыта, ни науки, да и умишка еще было очень мало. Но голодной я в то время не была. Мне платили 80 рублей денег, и хлеб я получала 700 граммов по карточке. Только за хлебом надо было ездить в Москву на электричке, а потом на автобусе (метро тогда еще не было), да еще с пересадкой несколько раз с одного на другой. Довелось несколько раз и заблудиться в Москве, но были добрые люди. Расспросят, куда мне надо и где я живу, расскажут, на какой автобус садиться и где сходить. И я хоть и со слезами, но приеду опять в свою Тайнинку.

Так я проработала год на этом свинарнике, потом стройка закончилась, рабочих всех сократили, а свинарник ликвидировали, и пошли люди кто куда искать себе работу.

Я тоже искала, но справке мой кончился срок, она была дана на один год. Я написала письмо домой с просьбой, чтобы мне выслали новую справку с места жительства. Но в то время в Чубковичском сельсовете работал новый председатель, наш, местный, Воропаев Иван Федорович.(по-местному Фиденёк), двоюродный брат моего будущего супруга. Так он мне такую справку написал, что меня не то что на работу, а чуть было на Соловки не отправили, и я вернулась в колхоз к матери.

Тут уже началась такая пляска, что и описать трудно. Мы идем на работу в колхоз, а ключ от дома забирают активисты, то председатель колхоза, то бригадир. С работы приходим, дом – на замке, и мы сидим на улице, ждем, пока нам принесут ключ от нашего же дома. И все у нас забрали, и скот, и одежду, и постель, и жить вообще стало нечем. Бывало, что «активисты» вроде местного крикуна и болтуна по кличке Канарей и ему подобных, заходят в дом без спроса, лезут в печку, достают, что там стоит, садятся за стол и начинают есть. А когда мать говорила им, что, мол, хоть немного еды детям оставьте, то тот же Канарей взял в сенцах вожжи, бросил их матери и сказал, вот возьми и удавись со своими щенками.

А тут вокруг и люди голодные, и скот колхозный, особенно кони, голодные, худые, и техники никакой еще не было, все работы выполнялись вручную, урожайность низкая…

Но вот пришел 1934 год, понемногу начало положение улучшаться, люди стали понимать и стараться работать лучше, когда увидели, что некоторые померли от голода, а многие ходили опухшие от голода, оттого, что питались одной травой. Появилось новое начальство, которое стало прибирать к рукам крикунов и лодырей.

Но все равно, в людях такая была разница и несправедливость, что трудно даже придумать, как объяснить, и кто был виноват в такой обстановке, когда мы с матерью работаем вместе, и наши односельчане, только они по происхождению назывались беднотой, а мы – богатыми. И у нас забирают все, что попадалось им под руку, всякие вещи, рубашки, скатерти, в общем, тряпки всякие, и раздавали все это беднякам вроде бы за хорошую работу в колхозе, называя их ударниками. Как-то после возвращения из Тайнинки я купила себе пальтишко зеленое (первая в моей жизни «роскошь», которую я, к тому же, приобрела на заработанные самой деньги). Но не успела сама его надеть, как его у меня забрали вместе с кое-какой другой одеждой. Этого я не стерпела. Узнав, что забранные вещи оставлены на ночь в помещении сельсовета, я, никому ничего не говоря дома, ночью, пока сторож куда-то отлучился, забралась в сельсовет и забрала свое пальто, не считая это воровством – я забрала свое. Дома я завернула пальто в тряпки и закопала его в подвале, задвинув сверху ящиками и бочками.

На другой день сельские активисты пришли с обыском, перевернули все в доме вверх дном, но пальто не нашли. Как раз в тот день проходило общее собрание на открытом воздухе, на котором я была, и на котором по указанию председателя с/совета Фиденька меня хотели задержать. Но когда активисты погнались за мной, односельчане со словами «Танюшка, сюда», закрыли меня от активистов. Ну, а когда все немного успокоилось, я достала пальто, но не надевала его.

Первый раз я надела его, когда мы с супругом пошли в сельсовет регистрировать наш брак. Регистрировал нас тот самый Фиденёк, который до этого всячески критиковал моего будущего супруга за то, что тот «связался с кулацкой дочкой». Увидев меня в том самом новом зеленом пальто, которое ранее наделало так много шума, он сам позеленел от злости…

Мне казалось, что мы работали много лучше, чем многие другие, потому что не хотели, чтобы к нам относились плохо, чтобы эти горе-начальники поняли, наконец, что мы – не вредители, что мы привыкли работать хорошо и берегли каждый колосок, как свой, как когда-то дома. И они, горе-начальники, видели это и восхищались такой работой, но во внимание это не принимали, потому, что мать никогда и никого не просила о помощи, не выставляла никому бутылки, не угощала никого из начальства. Одним словом, не смогли они нас заставить им кланяться, ни поставить нас на колени. «Вольными казаками» мы были, ими и остались...

Такие вот записки. Прочитав записки матери, я сам вспомнил, как в первые послевоенные голодные годы, когда приходилось есть «тошнотики», так назывались оладьи фиолетового цвета из тертой перемерзшей картошки, которую мы со старшим братом собирали ранней весной на картофельных полях, лебеду и т.д., мать говорила мне, 6-летнему пацану: «Да, трудно, голодно живем. Но про то ж помни: мы никогда никому не кланялись - А почему? – Потому, что казаки мы». И так жило тогда абсолютное большинство односельчан. Да, что там односельчан. Много позже мне попались на глаза записки Юрия Гагарина, пережившего ребенком немецкую оккупацию в Гжатске Смоленской области. Так вот ему тоже было хорошо знакомо это неаппетитное слово «тошнотики».

В этих записках нет громких слов и хлестких фраз о казачьей удали, ни о казачьих шашках и кровопролитных боевых подвигах, но, как мне кажется, есть другое, более важное, жизнь простых стародубцев в годы коллективизации и Великой Отечественной войны. И такое простое, внешне спокойное, описание жизни в те кровавые времена, унесшие десятки миллионов человеческих жизней, потрясает больше, чем, признаться, изрядно поднадоевшая стандартная казачья героика, кочующая из книги в книгу. Известно, что вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, командовавший в 1941-42 годах обороной Севастополя, однажды спустился в каменоломни, в пещерах которых находились мастерские по ремонту оружия и изготовлению боеприпасов, в которых работали - и жили - старики, женщины и подростки. Его поразило, в каких тяжелых условиях – скученность, влажность, отсутствие свежего воздуха и элементарных удобств, - находились эти люди, и он сказал об этом. – Ну что Вы, - запротестовала одна молодая работница, - это вам там на фронте тяжело, а нам здесь нормально. – Нет. – ответил адмирал, - там, на фронте, опасно, а вам здесь – тяжело. Мне кажется, адмирал был прав.

А что касается казачьей составляющей той жизни, так она выражалась не в нагайках за голенищем и не в шароварах с лампасами, это скорее цацки для донцов, Наши предки-казаки (и не только наши) обходились без лампас, да и без твердо установленной казачьей формы. В те времена, когда малороссийские казаки, которых М. Горький называл «свободолюбивыми «лыцарями», проливали свою бурную и горячую кровь «за вiру християнську та вольностi козачи», их формой скорее были польский кунтуш или жупан, и шаровары, по образному выражению Н.В. Гоголя, «шириной с Черное море». Те времена давно прошли, но остались от них песни, сложенные в походах, в широкой степи, верхом на конях. Слушая их, всем сердцем ощущаешь кровное, душевное родство с давно ушедшими авторами и героями этих песен, и сразу вспоминаются слова гоголевского героя о том, .что «чудится, что как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в тебе». Еще всего-то 50-60 лет назад, когда собравшись вместе, люди пели (сейчас больше слушают, причем все больше попсу без смысла и без мелодии), любимыми песнями моих родителей – и не только их - были «Распрягайте, хлопцы, коней» (та, старая, без присвистов и Марусь), «Туман яром» или «Поехал казак на чужбину» или «Скакал казак через долину».и им подобные. До сих пор помню, как бабушка моя по матери Авдотья Прохоровна еще в начале 50-х годов прошлого века, работая в огороде, напевала:

В конце гребли шумять вербы, што я насадила...
Нема того козаченька, што я полюбила..
Ой немае козаченька - поехав за Десну;
И сказав мне, дивчиноньке, что вернется на весну,

а я потом тайком бегал на греблю на речке Вербовке смотреть вербы, которые, как я считал, посадила моя бабушка.

А пословицы и поговорки тех лет? Любимыми поговорками отца были «Мир не без добрых людей, казак не без доли», или «Домашние думки в походе не годятся», или известная «Ну дожилися казаки, что ни хлеба, ни табаки», «Тоже мне казак, собаки (волка) боится», «Уходишь на день, бери с собой хлеба на неделю», или «Какой он казак, за копейку в алтаре пукнет», «Не журися, козаче, нехай твой ворог плаче», «Казак журбы не знае». Любил он приговаривать «Краше умирати в у поле, чем у бабьем подоле», «Закурим, братику, штоб дома не журились», и так далее. Когда летом 1954 г. я, закончив 7 классов местной школы, в 13 лет уезжал учиться в Брянский техникум ж/д транспорта, отец, человек, в общем, далеко не религиозный, сказал, поезжай, никого и ничего не бойся, мы будем молиться за тебя, а родительская молитва и на дне моря спасает..

У матери в ходу было слово «казаковать», имевшее много значений: гулять, пьянствовать, жить в свое удовольствие, а также добиваться своего любой ценой. Доказаковался, говорила она о пропившемся человеке. В то же время часто мне говорила: сделай вот это, так и вот так, тогда ты – казак. Когда я, к примеру, начинал чихать, ну, готовься в поход, тебе дорога чихается. А еще мне нравилась ее поговорка «Середочка полна, и кончики зашевелилися» (хорошо поел – и сила в руках и ногах появилась).

 

Как отметила в своих записках моя мать, выбор отца до глубины души возмутил местную власть, к которой отец имел самое непосредственное отношение, и которая восприняла этот его шаг чуть ли не как предательство, Не исключено, что его отъезд на работу в Воронок был вызван именно этим. Однажды я спросил у отца о том, какая у них с мамой была свадьба. - Не было у нас с мамой свадьбы, Саша, - ответил он – Расписались, собрали самое необходимое, посадил я ее на телегу, и поехали мы в Воронок. .

Кстати, моя бабушка Авдотья Прохоровна была против этого брака – похоже, моей отец имел определенную репутацию на селе – она неодобрительно называла отца и его родню «подлобными», т.е. смотрящими исподлобья. Но, скрепя сердце, благословила ее иконой Св. Николая Угодника, который, как известно, является покровителем всех странствующих на суше на море.

А через два года, когда волна возмущения и пересудов прошла, они вернулись в Чубковичи

По-моему, начало семейной жизни моих родителей напоминает отношения героев «Тихого Дона» выходца из казачьей бедноты Мишки Кошевого и сестры Григория Мелехова, Дуняши, из семьи зажиточных казаков. Вообще же в их жизни все переплелось, думаю, похлеще, чем у шолоховском романе. Судите сами, у Шолохова герои мечутся, как распуганные пожаром птицы, а главный из них, Григорий Мелехов, он и за белых, он и за красных, он и неизвестно за кого еще воюет. Короче, человек, окончательно запутавшийся по жизни. И этот герой считается сегодня едва ли не эталоном настоящего казака (по крайней мере, для донцов). Но, то Шолохов, говоривший на писательском съезде в том смысле, что настоящий писатель пишет сердцем, а сердца наши принадлежат партии.(Возможно, поэтому другой великий русский писатель И.А. Бунин, не принявший революцию, писал в своих дневниках: Кончил вчера вторую книгу «Тихого Дона»… И опять я испытал возврат ненависти к большевизму).

В то же время в семье моих родителей – и их родителей - все акценты в этом плане были расставлены с самого начала. Дядя матери, уже упоминавшийся Базыль, с приходом немцев, появился в Стародубе, чтобы «посчитаться» с теми, кто выгнал его из дому и выслал из родного села, и, по словам матери, исполнил свое обещание. А ее двоюродный брат, капитан Николай Нешков. офицер разведки 616-го стрелкового полка, возглавлявший разведгруппу, 8 июня 1944 года в районе польского населённого пункта Лиза Стара, ворвавшись в траншею противника, взял в плен 6 гитлеровцев, в том числе офицера, но сам погиб в этом бою.

 

Нешков Николай Захарович
 ( 1916 - 1944) 
Герой Советского Союза 

 

Посмертно тему было присвоено звание Героя Советского Союза. А его отец, Захар Нешков, раскулаченный и сосланный на Соловки, незадолго до смерти был освобожден и в 70-летнем возрасте пешком пришел в родное село, чтобы, как он говорил, умереть на родине, где и умер через месяц после возвращения. Было это перед самой войной.

Брат матери Яков, уехавший из Чубкович в 1932 году, стал профессиональным военным.

 

Семковский Яков Петрович (1912-1946)

В 1939 году участвовал в боях с японцами на Халхин-Голе, где получил звание лейтенанта и был награжден Орденом Боевого Красного Знамени, Принимал активное участие в Великой Отечественной войне, В 1943 году, после ранения, был переведен в войска НКВД в группу «Смерш». Участвовал у ликвидации «лесных братьев» в Литве, погиб под Каунасом в октябре 1946 года. Когда я читал повесть В.Богомолова «В августе 44-го…», мне казалось, что это книга про него..

Вообще, получается, что в то время, как мой раскулаченный двоюродный дед для восстановления справедливости (в его понимании) пошел на временное сотрудничество с немцами, дети других моих раскулаченных родственников самоотверженно сражались на фронтах Великой Отечественной, гибли, получали высшие награды родины.


Интересно, что отец, активный организатор и первый руководитель колхоза «Красногвардеец», восстанавливавший его после освобождения Стародубщины от немецко-фашистских захватчиков, в начале 80-х лет прошлого века, когда началось медленное, но необратимое «закисание» всей колхозной системы в стране, заговорил о необходимости полной реорганизации этой системы и о возможном роспуске колхозов.

И последнее: отец, повторюсь, активный организатор и первый руководитель местного колхоза, до конца жизни оставался беспартийным.


О себе: Родился в с. Чубковичи 16.01.1941 г. После окончания местной школы (тогда она была семилетней) в 1954 г. поступил в Брянский техникум жел. дор. транспорта, В 1958 г. был направлен на работу в Электро-монтажный поезд № 705, в котором работал на электрификации железных дорог в Сибири, Ярославской области, в Поволжье, Мордовии и на Урале. В 1960 г. был призван в армию. В июне 1962 г. наш полк в рамках стратегической операции «Анадырь» был направлен на Кубу, где прошел так называемый «карибский кризис». Во время службы на Кубе самостоятельно изучил испанский язык, и после демобилизации в ноябре 1963 г. остался работать переводчиком в группе советских военных специалистов. В 1966 г. вернулся на Родину и поступил в Московский государственный институт иностранных языков, После его окончания в 1971 г. пришел на работу в государственное информационное агентство ТАСС, где и проработал до августа 2013 г. Работал корреспондентом ТАСС в Гайане (1977-1978), на Кубе (1978-1979), в Никарагуа (1979-1981), снова на Кубе (1982-1988), в Мексике (2005) и в Киеве (2006). Так что, наверное, не зря моя бабушка в свое время благословила мою маму иконой Св. Николая Чудотворца, покровителя странствующих по суше и по море. В настоящее время – на пенсии. Участвовал в работе по возрождению Стародубского казачьего полка (СКП), был товарищем атамана СКП, представлял полк на кругах Союза казаков России в Краснодаре, Москве и Омске. Автор брошюры об истории СКП «Стародуб… Казаки… Вечная граница…» (2004 г. Москва). Имею казачий чин войскового старшины.

(Если у кого-либо возникнут вопросы по этому и другим моим материалам, я готов на них ответить. Мой E-mail:shvedas2013@yandex.ru).


Войсковой старшина СКП  - Александр Воропаев