СТАРОДУБЦЫ ,КТО ОНИ?

Ласковый читальнику, если покажется тебе в сем деле моем що подзорное и неправедное, то може и так есть Трудно  домацатися до совершенного о сем ведения и правды.              /Из предисловия к «Космографии» украинского летописца Самойла Величко (1670 -1728)/

История распорядилась так, что территория современной Стародубщины, начиная с эпохи неолита, нового каменного века, т.е. около 6 тыс. лет назад оставалась зоной столкновения разных племен и народов. Тогда ее населяли предки финно-угорских народов,племена деснянской культуры. Спустя примерно две тысячи лет, деснянцев потеснили на север племена среднеднепровцев (бронзовая культура). А 2.700 лет назад на Стародубщине появились предки балтов, точнее, литовцев и пруссов, носители юхновской культуры. «Отец  истории», эллин Геродот (485-425 г.г. до Р.Х.) в свой «Истории» назвал их будинами. 

 

И уже на рубеже нашей эры с юга накатилась новая миграционная волна пришлых праславянских племен, известных как венеды. Они не вытеснили будинов, подобно тому, как это произошло за две тысячи лет до того с угро-финнами, а постепенно смешались с ними. Один из памятников будино-венедской эпохи – так называемый почепский поселок, названный по названию города Почепа. Неподалеку от него в 1948 г. было открыто и исследовано многослойное поселение, верхний горизонт которого принадлежал как раз этой будино-венедской культуре. Археологическая культура балтов получила название колочинской по названию населенного пунта Колочин в нынешней Гомельской области (Белоруссия), где она была впервые открыта.

 

Язык этой группы неизвестен. Одни исследователи относят ее к раннеславянской, другие, что более доказательно, к балтской группе племен. Колочинцы селились по берегам Судости, Вабли и Бабинца в районе нынешнего Стародуба, а также по берегам Титвы и Вербы в районах нынешних сел Ярцево и Чубковичи. 

Примерно в середине VII века на территории нынешней Стародубщины появились северяне, загадочное племя, истоки которого теряются в глубине истории. А кто они такие – северяне? Почему северяне? Если это наименование происходят от славянского слова «север», а в «Повести временных лет» их так и называют, «север», то на севере относительно кого они находились? По мнению ряда ученых, это племя имеет иранское происхождение.

 

Л.Н. Гумилев выводил северян из известного еще в античную эпоху племени савиров. Все тот же Геродот писал о племени «сопиров», обитавших в долине реки Чороа, впадающей в Черное море недалеко от современного Батуми. В III в. до Р.Х. Аполлон Родосский отмечал место их обитания примерно там же, но называл их «саспиры». Во II в. Р.Х. Клавдий Птоломей писал о племени «саваров» в районе реки Кумы, владения которых, по его словам, простирались до устья Волги. Позднее «савары» отошли на юг Западной Сибири, где они вели кочевую жизнь и, смешавшись с уграми, назывались «саперами», «сапирами», «савирами».С наступлением эпохи Великого переселения народов (IV - VII в.в.) большая часть савиров вместе с аварами (обрами) устремилась на запад. В V-VI вв. они обитали в районе современного Северного Дагестана под именем савиров. Историки Феофан, Иордан, Прокопий относили савиров, превратившихся к тому времени в многочисленное и могущественное племя, к гуннам. Главным оружием их воинов были мечи, которыми они пользовались с большим искусством. При штурме городов савиры применяли стенобитные машины собственной, более современной конструкции, чем византийские. Подобно аварам, савирские воины подстригали волосы спереди, а сзади заплетали в несколько кос. 

 

Племя савиров состояло из нескольких крупных родов, во главе которых стояли князья. Был также верховный князь, носивший титул “эльтебер“ (“эль“ - народ, “тебер“ - искаженное от “мтавар“ - князь) - “князь всего народа“.

Савиры были тенгрианцами, т.е., подобно древним монголам и вообще всем хуннским племенам, поклонялись верховному божеству Тенгри (Вечному Синему Небу). С переселением на Северный Кавказ они стали поклоняться также деревьям. Священным деревом у них был дуб (!). Особым почитанием пользовался величественный вековой дуб в окрестностях центрального селения савиров, Варачана. Ежегодно в первое полнолуние в июне под этим дубом приносили в жертву коня, кровью которого поливали землю вокруг священного дуба, а его голову и шкуру вешали на сучья дерева. В похоронном ритуале савиров смешались обычаи хуннов с обычаями кавказских народов. Когда умирал мужчина, тело покойника укладывали на землю, и его близкие родственники из числа мужчин, обнажив мечи, начинали сражаться друг с другом, делая время от времени надрезы на трупе. Согласно их верованиям, со смертью в тело покойника входит злой дух и его необходимо удалить оттуда, иначе он будет вредить умершему на том свете. В это время женщины начинали “беснующий плач“ над телом покойника. Вспомните плачи и причитания наших бабушек над умершими. 

 

В 682 г. эльтебер Алп-Илитвер вместе со своими родственниками и приближенными принял христианство. Он демонстративно срубил священный дуб и сделал из него большой крест, а также повелел уничтожить святилища и идолы, а жрецов казнить. Два века спустя, примерно то же самое сделал киевский князь Владимир, прозванный впоследствии Святым.  Однако вскоре Алп-Илитвер был убит в результате заговора, и большинство савиров остались язычниками. 

В VII-VIII вв. савиры уже проживали на Черниговщине, вероятно среди антов. 

В 30-40 годах VIII века началась война арабов с хазарами, в которой савиры сражались на стороне хазар. В 736 г., потерпев поражение от арабов, часть савиров откочевала к низовьям Волги, а другая часть вместе со смешавшимися с ними уграми-мажарами ушла на запад и расселилась между Донцом и Днепром. Местное население называло их сэбэрами, а сами они называли Новгород Северский  Урус-Сэбер, а реку Десну – Сэбер-су Известно, что «су» в тюркских языках означает «вода», «река». Отсюда Сары-су (желтая вода), перешедшее в Царицын, Карасубазар (Чернореченский базар) и т.д.. Значит, Сэбер-су означало Савирская (Северская) река. Греческий географ Клавдий Птолемей, живший во втором веке после Р.Х., упоминал народ савари, обитавший, по его словам, в районе  Десны, Посемья (бассейн  Сейма) и Сулы. Потомки сэберов-савиров до XVII в. отделяли себя от русских, сохраняя свое племенное название – савиры, северяне, севрюки.

 

Исследователи считают, что савиры (они же – савроматы Западной Сибири и Приуралья)  значительное время пребывали в Западной Сибири, и что само название Сибирь восходит именно к ним. Хазарский царь Иосиф, правивший в 930-60-х годах, сообщал: «У этой реки (Волги) расположены многочисленные народы… бур-т-с, бул-г-р, с-вар, арису, ц-р-мис, в-н-н-тит, с-в-р, с-л-виюн», т.е. буртасы, булгары, авары, русы, черемисы, вятичи, северяне (или савиры), славяне. Интересно, что здесь упоминаются отдельно славяне, а среди других соседей Хазарии - вятичи и северяне. Получается, что вятичи и северяне, как и русы, не были славянами. 

Из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что название северян, вероятнее всего, произошло от сочетания этнографического и географического факторов: савиры, обосновавшиеся к северо-востоку от Киева, трансформировались в сиверян-северян. 

 

Предполагается, что продвижение северян на территорию нынешней Стародубщины было не всегда мирным. Под давлением северян колочинцы покидали обжитые места не только на Стародубщине, нередко оставляя зарытые в землю сокровища (какими были уже упоминавшиеся в информации о «почепском городке»), а также найденные в захоронениях под Рыльском и между Курском и Сумами. На Титве же, Вербе и Бабинце колочинцы оставались вплоть до XI века. Одновременно с запада колочинцев теснило племя радимичей, которые к Х веку дошли до реки Ипуть. Иными словами, к началу второго тысячелетия славяне еще не освоили берега Бабинца, Титвы и других местных рек, населенных колочинцами. 

 

Вообще-то и Киев, согласно ряду иностранных источников, был основан хазарами где-то в VI веке под названием Куява, а сами киевские князья носили титул «хакана», «кагана». Первый русский Митрополит Илларион, в середине ХI века в своем знаменитом "Слове о законе и благодати" писал: "И вера во вся языки простреся и до нашего языка русьскаго и похвала КАГАНУ НАШЕМУ ВОЛОДИМИРУ, от него же крещени быхом". Итак, великий князь Владимир звался также каганом, и называл его так глава Русской церкви. В 1935 году в Киевском соборе Святой Софии известный историк Б.А.Рыбаков срисовал следующую надпись: "Спаси Господи Кагана нашего С...". Каган - это глава каганата. А Хазарский каганат (650-969 г.г.) был средневековым государством, и, как скромно отмечала советская историография, часть правящей элиты Хазарского каганата приняла иудаизм (хотя на деле иудаизм исповедовала ВСЯ правящая элита), и в политической зависимости от хазар находилась большая часть восточнославянских племенных союзов. «Повесть временных лет» признает, что данниками хазар (то бишь, иудеев) были поляне, древляне, радимичи и северяне. В некоторых арабских хрониках еще в IX веке правитель страны Сопир, то есть, правитель предков савиров в горном Дагестане назывался «каганом гор».

 

Что касается понятия «русь», то с ним до сих пор продолжается чехарда. «Повесть временных лет» пишет, что варяги, пришедшие в район озера Ильмень, звались русью, а другие звались «свеями (шведами), урманами (норманнами, или норвежцами)», и т.д. Академик А. Алексеев считает, что понятие «русь» имеет скандинавское происхождение, и попало в наш язык через финнов, которые называли воинов, перемещавшихся на гребных судах, словом «ruotsi». По мнению известного русского лингвиста, академика. А. Шахматова, слово «русь» точно так же соотносится с «ruotsi», как «сумь» /древнерусское название одного из финских племен/ к самоназванию финнов - «suomi». Варяги звались русью, следовательно, на востоке Европы, на территории будущей Руси, «русь» означало то же, что «викинг» на ее западе. Арабский ученый аль-Йакуби называл викингов, разоривших Лиссабон и Севилью в 844 году, народом «ар-рус». Византийцы также называли грабителей, приходивших с севера, «народом Рус». В любом случае «народ Рус» был явно не славянского происхождения.

 

Кстати, радимичи и вятичи – также пришлые западнославянского или  балтского происхождения. Согласно все той же «Повести временных лет», «Радимичи же и вятичи – от рода ляхов. Были ведь два брата – Радим и другой – Вятко, и пришли и сели Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, и Вятко с родом своим на Оке, от него получили свое название вятичи».  Балтское происхождение радимичей и вятичей подтверждают также их характерные  украшения – шейные гривны, которые не были распространены в восточнославянском мире в X – XII веках.  

Зоной расселения савиров-сиверов-северян стали юг нынешней Брянской области (Стародубщина и Севщина), а также запад нынешней Курской и север Белгородской областей и Черниговщина. Сам же Брянск имеет к северянам, - как и к Северщине, - весьма слабое отношение: согласно результатам диалектических, антропологических и этнографических исследований, население нынешней Брянской области, исключая упомянутые выше Стародубщину и Севщину, было чисто российским. В свою очередь авторитетный русский и советский историк Г.В. Вернадский в своей многотомной «Истории России» высказал интересное предположение, что «в первой половине IX века северяне занимали весь бассейн Донца, а радимичи – Десны. Когда северяне были оттеснены на северо-запад от Донца печенегами, они, в свою очередь, вытеснили радимичей к северу от Десны в район Сожа».

 

И снова «Повесть временных лет», согласно которой норманнский (варяжский, «руський») князь Олег, покоривший в 882 г. небольшое славянское полян со столицей в Киеве, платившее до этого дань хазарам, в 883 г. «начал воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице». Годом позже «пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: "Я враг их и вам им платить незачем". А в 885 «послал Олег к радимичам, спрашивая: "Кому даете дань?". Они же ответили: "Хазарам". И сказал им Олег: "Не давайте хазарам, но платите мне". Короче, в результате все указанные племена сменили хозяина. Вместо хазар они стали платить ту же дань норманнам (русам). 

 

Обычно в ноябре князь с дружиной отправлялся «в полюдье» по Днепру до Смоленска, затем поворачивал на юго-восток к Десне и по ней возвращался в Киев. Однако, в отличие от полян, северяне и радимичи, покоренные, как и древляне, чисто номинально, сохраняли определенную самостоятельность, и их отношение к полянам-руси было открыто враждебным. Поэтому при сборе дани киевские князья, даже поддерживаемые варяжскими дружинами, предпочитали не вторгаться вглубь племенных владений, стараясь передвигаться по межплеменным или окраинным землям. Известно, что позже, в 945 году, наследник Олега, князь Игорь рискнул углубиться в поисках дополнительной дани в земли древлян, за что те привязали его к двум согнутым березам, а затем отпустили их.

В ходе «полюдья» часть маршрута киевских дружин проходила по Судости, вдоль Вабли и Бабинца с выходом на Титву, Вербу и Снов и далее до Десны, то есть, между владениями северян и радимичей. На этом пути, на расстоянии одного дневного перехода друг от друга, создавались становища, в которые свозилась дань, и в которых князь и дружина могли остановиться на отдых и на ночлег. Такие становища были на Снови, на Титве (Сказов-городок) и на Бабинце в районе нынешнего Стародуба.

 

Выдающийся советский историк, ученик и последователь Вернадского, Л.Н. Гумилев в своей работе «Древняя Русь и Великая Степь» отмечал, что «все днепровское побережье было враждебно киевскому правительству. Северская земля с VIII века была связана с Хазарией. В 965 г. Святослав шел на Итиль (Волгу) в обход Северской земли, через страну тоже недружелюбных, но менее опасных вятичей». Забегая вперед, напомню, что несколько веков спустя, орды крымских татар, отправляясь в походы на московские земли, также старались обходить северские владения, чтобы избежать встреч с севрюками. Тот же Гумилев отмечал, что «со времени поворота политики Ольги к ориентации на Византию название Чернигова исчезает со страниц русских летописей, что указывает на утрату его Киевским каганатом. Несколькими годами позже северяне пропустили левобережных печенегов под Киев. Короче говоря, богатая и воинственная Северская земля была независима от Киева». От себя добавлю, что черниговские ратники были в рядах войска владимирского князя Андрея Боголюбского, которое в марте 1169 г. взяло Киев «копьем», т.е. штурмом, и, как писали летописи, «погоре церкви». Тогда два дня суздальцы и черниговцы вместе с половцами грабили и жгли «мати городов русских». Вообще, Северская земля в течение всей истории держалась особняком и оставалась центром «крамолы»: достаточно вспомнить о ее роли в русской Смуте XVI века. Но об этом позже. 

Итак, Стародуб возник как становище на маршруте «полюдья» где-то в 70-х годах VIII века в зоне постоянного жительства колочинцев, которые, по существу, и основали его. И только спустя примерно полторы сотни лет, туда пришла русь во главе с киевским князем. Стародубское становище, как и некоторые другие, постепенно заполнялось переселенцами, сначала полянами, затем северянами с подвластных Киеву территорий. И поляне, и северяне, и радимичи были для потомков колочинцев одинаково пришлыми и, следовательно, чужими. Так что дожившая до середины ХХ века местная поговорка «Чтоб тебя родимцы взяли», похоже, появилась не на пустом месте. 

Поселенцы обеспечивали хозяйственные потребности дружины, располагавшейся обычно неподалеку в укрепленном лагере (замке). Хотя Стародуб не был связан со старинными водными путями, подобным «пути из варяг в греки», он находился на древней сухопутной дороге Чернигов-Смоленск, соединившей Южную Русь с Северной и проходившей по Стародубской и Мглинской возвышенностям. На тогдашних дорогах княжеские замки располагались, как и ранее становища, на расстоянии одного дневного перехода на конях, то есть, в 70-100 километрах один от другого. Это – Мглин, возникший на месте древнего Зартыя, Стародуб, Гомель, Любеч, Чернигов, Остер, Новгород Северский и Путивль.

 

В Х веке Стародубщина вновь стала пограничной территорией, населенной северянами, к северо-западу от которой жили племена радимичей. Граница была прозрачной - на территории северян появлялись поселения радимичей, и наоборот, на землях радимичей – поселения северян. Археологические исследования свидетельствуют, что с этого времени в зоне обитания северян на Стародубщине увеличивается количество радимичских захоронений. Проникновение радимичей на Стародубщину активизировалось во времена княжения Владимира Великого (960-1015 г.г.), который, по словам летописца, «стал выводить мужей лучших ... и населил грады». Таким способом он пытался укрепить свою власть среди присоединенных к государству племен и объединить отдельные славянские союзы в единую государственную структуру. Кстати, в архиве украинского города Харькова, в фонде №939 хранится документ о Стародубе, согласно которому «сей город при разделе Руси Владимиром Великим на уделы своим сыновьям 968 года, достался в удел Черниговскому князю Вячеславу Владимировичу, по смерти коего в 1021 году опять оным овладел Великий Князь Киевский». 

 

Еще никому не было известно небольшое лесное село Москов вятичского боярина Кучки (будущая Москва), а за Стародуб уже дрались киевские и черниговские князья.  В 1024 году тьмутараканский князь Мстислав Удалой разбил под Лиственом, что примерно в сотне километров от Стародуба, дружину своего брата, киевского князя Ярослава, прозванного впоследствии Мудрым, и стал править Черниговом, и стародубцы его поддержали. Дальше: согласно Лаврентьевскому списку Несторовой летописи, в 1096 году черниговский князь Олег «вбеже в Стародуб и затворися ту», т.е. уже тогда это был город с кремлем и стенами, за которыми Олег «затворися» и более месяца держал осаду своего двоюродного брата Владимира Мономаха. Такие вот были взаимоотношения между «братовьями» в те времена. Представьте себе, как чуть менее тысячи лет назад, по улице, пролегавшей на месте нынешней улицы Ленина (бывшей Большой Черниговской) и дальше по дороге в сторону современных Занковки, Плоского и Елионки проходили рати Мономаха, его двоюродного брата Олега… 

 

Но главной составляющей населения края оставались все-таки северяне, которые, повторюсь, под именем севрюков сохранили свою индивидуальность вплоть до XVII века, а не растворились в общей среде, как это стало с полянами, дулебами, радимичами и прочими славянскими племенными союзами. Причины этого, по-видимому, следует искать в истории домонгольской Северщины, в культурных контактах северских княжеств с половцами в XI – XIII веках, что обусловило появление у севрюков иного, смешанного тюрко-славянского субстрата. Известно, что мать Андрея Боголюбского была половчанка, а герой «Слова о полку Игореве» путивльский князь Игорь был наполовину  половец, что, впрочем, не помешало ему отправиться в поход против половцев, которому и посвящено «Слово…». 

Кстати, лингвисты отмечают, что язык "Слова…" близок к северскому диалекту и имеет очень мало общего с малороссийско-украинским языком. Короче, это - настоящий северянский эпос. Все вышеизложенное подчёркивает разницу в корнях как северян и малороссов, так и северян и великороссов.

В словаре Даля "севрюк" - угрюмый, хмурый человек. «Севрюком смотрит», говорили о жителях Северской земли, что смотрели «волчьим» взглядом. 

 

О казачьй составляющей Стародубшины

Следует особо отметить, что за последние 2-3 десятка лет, т.е. после того, как М.С Горбачев «пришел дать волю»,  о казачестве и его истории написано, наверное,  больше , чем за все время его существования вообще, и что в большинстве случаев главной целью авторов были не поиски истины, а стремление любой ценой доказать априорные преимущества казаков над не казаками. Особенно преуспели в этом, на мой взгляд, донцы. Что касается украинского казачества, то оно предстает в таких описаниях либо в устрашающем виде длинноусого громилы с пылающими глазами, в польском кунтуше и турецких шароварах по Гоголю, «шириной с Черное море» (обратите внимание на сочетание : Польша - Турция),  который в исступлении рубит всё и всех подряд, либо в виде колоритного хлопца, не дурака выпить и похваляющегося своей удалью.  Живут они в атмосфере всеобщего братства, которое, обычно переходит в анархию. Вот  что говорит кошевой атаман (положительный, в общем-то, герой) в гоголевском «Тарасе Бульбе»: «Притом же у нас храм божий - грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства…Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти все пропили еще при жизни своей». Главное их занятие и, соответственно, цель жизни – пошарпать (пограбить) соседей, государственно-этническая принадлежность которых, если это не турки и/или татары, обычно замалчивается. Тот же Гоголь писал в «Вечере накануне Ивана Купала», что «…тогда казаковал почти всякий и набирал в чужих землях немало добра». Да и Сагайдачный, национальный герой Украины, оставил о себе в России весьма недобрую память. В 1617 году его 20-тысячный отряд запорожцев, сопровождавший войска польского королевича Владистава , прошелся по России,  уничтожая единоверцев, не щадя стариков, женщин ни детей, "млеко сосущих". Стародуб, оказавший им сопротивление, был сожжен. 

 

Причем, если верить такой истории, запорожцы громили всех и вся, наводя ужас на весь север Османской империи. А ведь это была могущественнейшая держава Европы и Ближнего Востока, войска которой неоднократно доходили до Вены, не говоря уже о том, что именно османы покончили с существованием более десятка государств. Странно, что никому из таких историков не приходила в голову мысль о том, что столь могущественная империя просто по определению не могла позволить банде подвыпивших разбойников так обращаться с собой. 

 По-видимому, серьезную роль в этом сыграл миф о знаменитом письме запорожцев турецкому султану. Известно, что где-то в середине XVII века турецкий султан в своем письме запорожцам, перечислив все свои титулы (так тогда было принято. Вспомним: Мы,  Николай  Второй, Божьей милость Император всероссийской, Царь польский, Король финляндский… а ведь это век XIX) и указав на мощь, имеющуюся в его распоряжении, просто призвал казаков к соблюдению порядка. Отвергнув этот призыв, изложенный в достаточно уважительном тоне, запорожцы в ответном послании сосредоточились на всяческом унижении титулов султана, грубейшим образом оскорбили  женское достоинство его матери, что на Востоке (увы, в отличие от России – вспомним русский мат), не прощается. Неизвестно, было ли отправлено это письмо, но знаменитая картина Репина закрепила в сознании обывателя, как это ни странно, положительный образ запорожских «рыцарей». Между тем, когда в 1943 году в Москву на переговоры прилетел английский министр иностранных дел Бевин, неравнодушный к упомянутой картине, ее специально повесили перед входом в комнату заседаний. Бевин долго смотрел на картину, потом сказал: «Удивительно! Ни одного порядочного человека!». Мне эта картина и это письмо напоминают старую русскую пословицу «Хорошо медведя через окно дразнить».  

 

Что касается стародубского казачества, то оно было активной частью казачества малороссийского, одной из древнейших ветвей казачества вообще. Н. М. Карамзин в своей «Истории Государства Российского» под 1121 годом указывал, что «Торки и Берендеи называли себя… казаками. Их собирательным именем было «черные клобуки» и, по Карамзину, «сие имя было… дано им… от черных их шапок». Итак, 1121 год, Киевская Русь, эпоха половцев, торки… У тюрков, - а половцы были тюрками, - родственники по женской линии, считавшиеся более близкими, чем по мужской, назывались «торкин». Отсюда – торки. Согласно «Повести временных лет», в 895 году торки участвовали в походе князя Владимира на северо-восток, на волжских булгар. Берендеи – мелкие степные роды тех же половцев - изгои, ушедшие на службу к русским удельным князьям. Их печенеги и половцы называли «беринди», предавшиеся, отдавшие себя. По соглашению с русскими князьями торки и берендеи селились в приграничных районах Киевской Руси для несения сторожевой службы на границах, то есть, выполнять функции казачества. К XII веку часть из них была поселена близ берегов реки Рось, а другая - в районе нынешнего городка Кролевец (сегодня - Сумская область, Украина), среди северян, с которыми постепенно и смешалась. Это отчасти подтверждает выводы польского историка Яна Потоцкого, видевшего в казаках потомков тех касогов, которых великий князь Мстислав Владимирович поселил в XI веке на северной Черниговщине, на территории будущего Стародубского казачьего полка. 

 

Один из историков независимой Украины, Ю. Мицик, в своей книге "Козацкий край. Очерки из истории Днепропетровщины XV-XVIII в.в" признал полное отсутствие точных сведений относительно происхождения казаков. Более того, достоверно неизвестно, что вообще означает слово "казак" и из какого языка оно происходит. Одни выводят его от названия племени касогов - соседей Киевской державы в IX-XI вв., другие от названия народа хозар (козар), от легендарного вождя Казака, третьи, как отмечалось выше, от половцев, "черных клобуков", от татар. Кто-то видит в них совершенно особый народ, кто-то считает казаков своеобразным сплавом из разных народов. 

Украинский историк-ориенталист Емельян Прицак достаточно доказательно утверждает, что это слово имеет тюркское происхождение, которое обозначало не народ, не этнос, а своего рода сословие, особую группу, члены которой прошли и выдержали тяжкий обряд инициации, практиковавшийся у древних тюрков. Посвящение в высшую касту воинов племени происходило примерно так: юношу отправляли на длительное время жить в степь одного, где он должен был сражаться с дикими зверями, отбиваться от врагов, и находить себе пропитание в тяжелых природных условиях. Выдержавший испытание получал право носить и применять оружие, что делало его высшим человеком по отношению к "обычным людям". Поэтому, согласно Прицаку, значение слова "казак" было весьма определенным и звучало действительно гордо - "свободный человек, имеющий право носить и применять оружие ". Этот обычай схож с обрядами инициации у многих народов Евразии и связан с кастовой системой, господствовавшей в древности. Если это действительно так, то казаки являются прямым аналогом касты кшатриев (воинов) в Индии, Единственная разница состояла в том, что казак мог проникнуть в воинскую касту не по праву рождения, а по праву человека, доказавшего свое мужество и силу.

 

Половцы называли казаками тех, кто нес сторожевую службу, защищал границы территории своего племени и государства, что еще раз подтверждает, что слово "казак" является не славянским, а заимствованным у тюрков понятием, как бы это не раздражало сторонников идеи о чистоте славянства. Подобную точку зрения разделяли и современники казацкой Сечи. Один из первых исследователей истории казачества Иоганн Миллер (1750, Германия – 1823 Россия, Казань) утверждал в своей книге, что слово «казак» происходит от самоназвания группы тюркских племен, которые именовали себя киргиз-кайсаками. Помните, у нашего великого земляка А.К.Толстого, в его стихотворении «Колокольчики мои»?:

Упаду ль на солончак
Умирать от зною?
Или злой киргиз-кайсак,
С бритой головою,
Молча, свой натянет лук,
Лежа под травою,
И меня догонит вдруг
Медною стрелою?

 

Свое древнее самоназвание они сохраняли до 1917 г., и лишь после создания в 20-е годы прошлого века союзных республик в Средней Азии, часть киргиз-кайсаков стали называть киргизами, а часть казахами. На малороссийской почве понятие "казак" означало по сути то же самое, что и у тюрков - изолированное территориально и классово воинское сообщество, каста избранных воинов. 

И все же вопрос о происхождении казаков как сословия остается не выясненным до сих пор. Казаки появляются в период распада Золотой Орды, объединявшей множество народов Евразии и простиравшейся от Карат до Кавказа и Памира. Особенно сильно «подрубил» Орду выход из нее молодой в то время Московии. В 1480 г., т.е. ровно через 100 лет после Куликовской битвы, она формально освободилась от вассалитета по отношению к ордынскому хану - кагану - царю. И приблизительно в это же время казаки бурно проявляют себя в зоне Северного Причерноморья, Приднепровья и Волыни. Первое достоверное свидетельство относительно казаков встречается в "Польской хронике" (середина XVI в., авторы -  польские дворяне отец и сын Мартин и Иоахим Бельские), согласно которой, в 1489 г. турецко-татарские орды вторглись в Подолию. Навстречу им выступило польское войско во главе с королевичем Яном Ольбрехтом, будущим правителем польско-литовской державы. Проводниками в степях у него были казаки. Возле села Коперстина поляки с помощью казаков устроили засаду, в которой татары были разгромлены, потеряв 15 тысяч человек. Другое упоминание о казаках содержится в письме литовского князя Александра крымскому хану Менгли-Гирею, от 1492 г. В нем князь оправдывается перед ханом, что он непричастен к походу казаков, разгромивших в накануне татарскую крепость Тягиня (вблизи нынешнего г. Бендеры в Молдавии). Казаки прошли морским походом через Днепр, Черное море и Днестр и разгромили крепость, потопив большой турецкий корабль и взяв большие трофеи. На следующий год казаки разгромили крепость Очаков, вырезав турецкий гарнизон. Согласно летописи, возглавлял казаков в это время стоял князь Богдан Глинский, староста г. Черкассы. А ведь по понятиям того времени князь был сувереном, т.е. не подчинялся никому, кроме царя или императора - высшего суверена. В отсутствие оного князь был самостоятельным правителем, обладавшим правом на создание собственного государства. Интересно также, что представительница рода Глинских, Елена была матерью Ивана IV Грозного. В числе вождей казаков сплошные князья - Вишневецкие, Ружинские, Зборовские, Лянцкоронские и т. д. 

Получается нечто странное: возникшие из исторического небытия дружины профессиональных воинов, возглавляемых родовитыми князьями, успешно воюют с мощными государствами того времени. Рискну высказать следующую версию: совпадение развала Золотой Орды и появление на исторической арене казаков не случайно. Государственный строй Орды напоминал структуру традиционных обществ древности. Особенно ярко это было выражено в овеянной мистическим ореолом священной династии Чигизидов, в эпоху правления которой существовала своего рода каста профессиональных воинов, поддерживавших власть этой династии. Вообще, Средневековье - это эпоха профессиональных армий, имевших четко выделенный социальный статус, вознесенный высоко над народными массами. В период хаоса, последовавшего за развалом Орды, каста воинов, имевшая прочную организацию, средства и навыки борьбы за выживание и за власть, не могла раствориться просто так, без сопротивления. Часть осколков Орды сгруппировались по этническому принципу:  Ногайская, Синяя, Белая Орды, Казанское, Астраханское и Сибирское ханства. Другая часть попытались объединиться по сословному признаку, что привело к появлению новой исторической общности - казаков, людей, которым "позволено носить и применять оружие". По-видимому, этим и объясняется четко выраженное осознание казаками своей отдельности и превосходства над окружающими, которое они проявляли на протяжении всего своего исторического бытия. Это, кстати, подтверждает тот же Ю. Мицик, писавший, что "исторические источники фиксируют слово "казак" («козак» в украинской транскрипции) только после татаро-монгольского нашествия, причем вначале оно обозначало казаков тюркского происхождения». Иногда остается непонятным, о ком идет речь - об украинских или тюркских казаках. Так, в хронике города Судак в Крыму от 13 апреля 1308 г. говорится, что «казаки забили мечом» некоего Амальчу, сына Сартака. Получается, что в Золотой Орде казаки вершили суд (похоже, выражение "забили мечом" означает именно это), причем делали это в пределах городов, которые имели по средневековым обычаям право на самоуправление. Действовать так могли только представители высшей власти, имевшие право судить и миловать где угодно и кого угодно. Короче, казаки выступали как своего рода полиция времен Золотой Орды. 

Еще одно упоминание о казаках эпохи Золотой Орды, это сообщения о "бродниках", специальных воинах-проводниках, знающих броды. Современные исследователи доказали, что армия московского князя Дмитрия состояла в основном из крещеных татар, многие из которых примкнули к нему, так как считали командира темена Мамая - говоря современным языком, командующего дивизией, - нелегитимным правителем, поскольку. он не принадлежал к священной династии Чингизидов. Дмитрий же вел себя как образцовый подданный Орды, загасивший очаг мятежа Мамая в зародыше. Наконец необходимо отметить факт известный любому исследователю украинского фольклора: сам Мамай является одной из ключевых его фигур под именем "козака Мамая". Рассказы и "думы", повествующие о подвигах Мамая составляют изрядную долю этого фольклора. 

 

Мнение о тюркском происхождении казаков разделяют многие исследователи. Н. И. Ульянов пишет по этому поводу, что объяснения природы казачества надо искать не на Западе, а на Востоке… в "диком поле" среди тюрко-моногольских орд… Осевшие в Приднепровье, они христианизировались, русифицировались и положили, по мнению Костомарова, начало южнорусскому казачеству. Эту же точку зрения разделял П. Голубовский, В. А. Голобуцкий и другие. Ими выявлено происхождение казачьих терминов от слов языков тюркской группы. К примеру, слово "атаман" (или "отоман" в украинской транскрипции) происходит от тюркского "одаман" - руководитель группы пастухов. Большое сводное стадо, составленное из нескольких, называлось по-тюркски "кхош", и от него происходит казачий термин "кош" - становище, лагерь. Отсюда же происходит слово "курень". Арабский историк средневековья Рашид-ад-Дин объяснял, что "…когда в поле кибитки стоят во множестве в виде кольца, то называют это - курень". 

Действительно, первоначально курени представляли собой таборы, т.е. пространства, огороженные повозками, но со временем они превратились в большие казармы, вмещавшие в себя от 50 до 100 человек. Так, уже в Запорожской Сечи всегда находилось 3-4 тысячи "избранных" казаков, защищавших ее сакральную территорию, что составляло меньшинство от их общего числа. Большинство же казаков жило за пределами Сечи, как бы "в миру", занимаясь охотой, скотоводством, промыслами, и в меньшей степени земледелием. Интересно, что кастовый кшатрийский характер жизни казаков внутри Сечи подчеркивался полным запретом для них на какие-либо виды деятельности, кроме военных походов. В остальное время казаки в пределах Сечи либо упражнялись в военном искусстве, либо действительно предавались веселью, часто весьма необузданному. Настоящий воин живет либо войной, либо подготовкой к ней, либо наслаждается плодами победы, а пахать землю - занятие не для его касты. 

 

Могут возразить, что казаки были православного вероисповедания, а воинская каста Золотой Орды вряд ли могла быть православной, поскольку в первой половине XIV века, при хане Узбеке основной религией Орды стал ислам. Только это еще не значит, что все ордынцы вдруг стали мусульманами. Отнюдь. Здесь уместно провести параллель и вспомнить, что даже через 200-250 лет после того, как христианство стало основной религией Киевской Руси, в ее отдаленных – и не очень - уголках сохранялось язычество. Кстати, километрах в пятнадцати от Стародуба в сторону села Нижнее до сих пор существует урочище Поганая Лужа, а неподалеку от него другое с не менее таинственным названием Черная Лоза. И названо оно не потому, что «поганое», в смысле «грязное». Скорее всего, его название происходит от латинского «paganus», означавшее вначале «язычник», а позже презрительное «деревенщина». Это уж потом христианская церковь стала называть погаными всех не христиан. По-видимому, и Поганая Лужа была какое-то время местом обитания язычников, а позже тех, кто уклонялся от крещения. Интересно, что рядом с этой «лужей» находились несколько курганов, которые, как полагал Г. Метельский, были захоронениями шведов, что, впрочем, маловероятно. Шведы – протестанты, и если их и хоронили в наших краях, то скорее всего, по протестантскому обычаю. А главное, в истории не зафиксированы крупные сражения со шведами в зоне тех курганов. Вероятнее всего, те курганы – память о временах славянского язычества , тем более, что рядом – Поганая (читай: языческая) Лужа, либо о татаро-монгольском – если еще не более раннем половецком – нашествии. Вспомним обычаи языческие обычаи наших предков. Согласно «Повести временных лет» «… радимичи, вятичи и северяне (!) имели общий обычай: жили в лесу, как звери, ели все нечистое (по тогдашним обычаям и белка и заяц были «нечистыми»). И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по сговору с ними...». А теперь представьте себе: тысячу лет назад на месте нынешней Поганой Лужи – озеро, у которого «устраивались игрища между селами (а какие в то время там были села? Может быть, стоявшие на месте нынешних Медведово, Нижнее, Чубковичи?), и сходились на эти игрища,…и здесь умыкали себе жен по сговору с ними», обводили их вокруг орехового куста (не зря ведь в ту эпоху на Стародубщине вместе в дубом орех тоже считался священным деревом) и становились мужем и женой. И если такая традиция действительно существовала, то, наверное, ее долго еще придерживались тамошние жители, принявшие формально христианство, но в душе остававшиеся тайными язычниками. Вот вам и повод для тогдашней церкви назвать то озеро поганой (языческой) лужей. 

 

Л.Н. Гумилев в книге «Древняя Русь и Великая Степь» отмечал, что «христианство трудно приживалось на Руси Киевской, но еще труднее у славянских племен, покоренным киевскими князьями… На самой Руси в узком смысле (Киев, Чернигов, Переяславль) двоеверие  существовало долго… язычество и христианство на Руси проросли друг сквозь друга… Что касается бытовых нужд населения, то обращение к колдунам было иногда разрешено (церковью), например, для излечения от частых болезней». 

 

Но о двоеверии и демонологии поговорим позже, а сейчас вернемся к Золотой Орде. Доказано, что она не была моноконфессиональным государством, и что православие было одной из если и не основных, то все же весьма уважаемых конфессий в Орде. Уже в XIII веке в Орде была учреждена православная епархия, православная церковь была освобождена от всех налогов и податей и находилась под особой защитой государства. Наконец есть сведения о том, что многие ханы Орды были крещеными. Существуют такие предположения и в отношении самого хана Бату или Батыя, превратившего улус Джучи в великую Золотую Орду. Некоторые исследователи обращали внимание на сообщения о том, что при подходе батыевых войск к русским городам вперед выходили «попы», призывавшие с молитвами покориться Бату-хану. Религиозное размежевание произошло на каком-то более позднем этапе, и мы можем предположить, что этим этапом была эпоха развала Орды в конце XV века. 

 

К этому времени Стародубщина входила в приграничную зону Великого княжества Литовского, поэтому и Стародуб, как одна из пограничных крепостей, лежащая на пути из Чернигова в Москву, и окружающие его земли всегда были местом столкновения интересов владевшей этими землями Литвы, и Москвы, стремившейся захватить их с помощью татар. Согласно «Хронике Литовской и Жмойтской», в 1272 году «Балаклай, великий царь татар заволских», в очередной раз потребовал от Литвы выплаты дани, и ему было отказано. Тогда Балаклай «с великою силою татар» двинулся на Литву, однако князь Скиримонт со своими полками встретил его на границе и разгромил наголову. В том же бою погиб и Балаклай. А князь Скиримонт, перейдя Днепр, освободил Мозырь, Стародуб, Карачев, Чернигов и Туров. Согласно той же летописи, «року 1276 Курдан солтан, царь заволский мстяся отца своего царя Балаклая, от литовских и русских князей забитого, зобрал все орды свои Заволские, … и тягнул на руские (т.е.подчиненные Москве) князства, огнём и шаблею плюндруючи». «Того же лета ходиша татарове и Рустии (московиты) князи на Литву», сообщает владимирский летописец. Против этой силы выступил князь Новогрудский Тройнята Скиримонтович и его братья, стоявшие во главе Карачевского и Черниговского княжеств, Писимонт Туровский и князь Стародубский, а также киевские и волынские князья. Татары вышли в район Припяти и расположились станом за Мозырем над рекой Окуневкой. К расположению татаро-русского стана подошли литовско-южно-русские рати. Битва началась ранним утром и продолжалась весь день. К вечеру сопротивление татар и русских было сломлено, и они побежали. Преследование продолжалось до глубокой ночи. Северные летописи ничего не говорят о результатах похода. На это обратил внимание русский историк А. Н. Насонов, отметивший, что «летопись неохотно сообщает о походе татар в 1275 году на Литву с участием русских князей; поход этот, между прочим, сопровождался опустошением тех русских земель, через которые проходили ордынские войска, а успех похода был более чем сомнительным». 

 

В XII-XIII веках, в эпоху разгула междоусобных распрей между русскими удельными князьями, Стародубская земля служила убежищем для того или иного князя, либо местом сбора княжеских дружин. Исторические данные о нем в этот период крайне смутны. Известно только, что в годы монголо-татарского нашествия Стародуб был полностью разрушен. Еще в XIX  веке существовало предание о княжившем в Стародубе в 30-40-х годах XIII века Иване I Всеволодовиче. В 1239 году татаро-монгольские войска во главе с Бату-ханом разрушили Чернигов, а еще через год пал Киев. Князь Иван I Всеволодович устроил на подходе к городу засаду, в которой был почти полностью уничтожен передовой отряд татаро-монгольских войск, но тяжело ранен и сам князь. Стародубцы хорошо понимали, что их ждет, когда татаро-монголы захватят город.  Понимали они и то, что своими силами им город не отстоять, помощи ждать неоткуда, а надеяться на милость победителя после устройства засады не приходилось. Тогда стародубцы приняли, наверное, единственно правильное решение: не дожидаясь подхода основных сил, ушли вместе со своим князем в окрестные леса и болота, унося все ценное имущество. А татаро-монголы штурмовали совершенно пустые крепость и город, и, захватив, сровняли их с землей. Впрочем, такая участь  постигала его не раз. 

 

Это был период, когда Великое княжество литовское (ВКЛ), которое, в отличие от Московского, не было завоевано татарами, активно расширяло свои владения. Согласно «Картинам церковной жизни Черниговской епархии из девятивековой ея истории» (Киев. 1911 год), можно узнать, что «в 1355 году сын основателя ВКЛ Гедимина (Гедиминаса) Ольгерд (Альгирдас) присоединил к своему княжеству весь Северский край и отдал Стародуб своему племяннику Патрикию Наримуту, который стал первым литовским князем, владевшим Стародубом. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона сообщает, что, заняв Северщину, литовцы «отстроили Стародуб» после его разрушения татарами. 

 

Династия потомков Гедимина находилась на престоле до конца истории ВКЛ. Вначале с литовской стороны в этом княжестве жило только одно племя аукшайтов. Остальные племена, жмудь и ятвяги были включены в него позже. Согласно российским историкам А. А. Бушкову и А. М. Буровскому (это же отмечал Л Гумилев), литовцами тогда называли жителей нынешней Белоруссии, звавшихся сначала гудами (гудзинами), потом - кривичами и литвинами. Гедимин никогда не воевал с Русью. Тем не менее, к концу его правления русские земли составляли до двух третей его владений. Гедимин и его окружение говорили и писали на русском, точнее, древнерусском языке, который был государственным языком Великого княжества Литовского. 

 

В XIV веке ВКЛ занимало Литву, Белоруссию примерно в нынешних границах, практически всю Украину, современную Брянщину, а также часть нынешних Смоленской, Калужской, и даже Орловской и Курской областей, т.е. Северская земля (в это время и появились севрюки), бывшая частью так называемой Юго-Западной Руси, входила в состав ВКЛ. 

В ту эпоху в ВКЛ православие пользовалось равными правами с католичеством. По-видимому, этим объясняется легкость, с какой подданные московского и иных русских князей во множестве "уходили в Литву", а "литвины", тоже в немалом количестве, переходили "под руку Москвы". Так в свое время "отъехал к Москве" один из предков Ивана Грозного, князь Михаил Глинский. Это было по существу славянское государство, представлявшее собой сложное переплетение семейных связей польских, русских и белорусских князей. Тот же Ольгерд был сыном Гедимина от его первого брака с княжной Марией Витебской, то есть, наполовину русский. Он воевал на два фронта - с немецким Орденом и Ордой. Как отмечала московская летопись за 1408 г., Ольгерд "не пил ни вина, ни пива, ни кваса, имел великий разум и подчинил многие земли, втайне готовил свои походы, воюя не столько числом, сколько уменьем". Выполняя союзные обязательства перед Тверью, Ольгерд совершил три похода на Москву (ноябрь 1368 г., ноябрь 1370 г., осень 1372 г.), которые окончились для него неудачно. Умер Ольгерд в мае 1377 г. в разгар сражений с Орденом и был похоронен по традиционному языческому обряду: тело его было сожжено с 18 боевыми конями и воинским снаряжением.

 

Дети Ольгерда от первого брака - Андрей, впоследствии князь полоцкий; Дмитрий, князь брянский, друцкий, стародубский и трубчевский (предок князей Трубецких); Константин, князь черниговский, затем чарторыйский (предок князей Чарторыйских); Владимир, князь киевский; дочь Федора - замужем за Святославом Титовичем, князем карачевским, кто они по национальности? Дети от его второго брака с княжной Ульяной Тверской - Ягайла-Владислав, великий князь литовский, король польский, родоначальник династии Ягеллонов, правившей с 1386 по 1572 год; Скиргайла-Иван, князь трокайский и полоцкий; Корибут-Дмитрий, князь новгород-северский (был женат на княжне Анастасии Рязанской); Лигвень-Семен, князь новгородский (был женат на княжне Марии Московской). Коригайло-Казимир, наместник мстиславский; Вигунт-Александр, князь керновский; Свидригайло-Болеслав, князь черниговский, новгород-северский, брянский, великий князь литовский, затем князь волынский, дочери Агриппина – замужем за суздальским князем Борисом и Елена - за серпуховским князем Владимиром. Кто они по национальности? У литовцев, как и в свое время на Руси, имело место двойное имя: "мирское" и имя, данное при крещении. 

Обратите внимание: первая и вторая жены Ольгерда (русского по матери) - также русские, следовательно, всего его двенадцать детей – на три четверти русские. И еще: девятеро из двенадцати занимали княжеские столы Стародуба, Новгорода-Северского, Чернигова, Брянска, Карачева. Первой женой князя Витовта, когда он еще оставался язычником, была уроженка Стародуба, дочь князя Лукомского и Стародубского Мария, умершая в 1376 году при родах дочери Софии. Вторым браком он был женат на тверской княжне Марии; женой его сына Любарта была волынская княжна. 

 

В 1379 году рати московского великого князя Дмитрия, (будущего Донского), во главе с его двоюродным братом Владимиром Серпуховским и будущим героем Куликовской битвы Дмитрием Боброком подвергли Стародуб очередному полному разрушению. Как радостно писали  тогдашние историки, «московское войско действовало удачно» и «вернулось с большой добычей». Иными словами, будущие победители Мамая для начала ограбили стародубцев, которые, по-видимому, ощущали себя литовцами – а скорее всего, просто русскими, но не московитами, - и поэтому сопротивлялись до последнего. Кстати, Трубчевск открыл ворота московским войскам и был пощажен, а его князь Дмитрий Ольгердович, порвавший со своей литовской родней, ушел на службу в Москву. И это естественно, потому, что останься он в Трубчевске, ему бы не поздоровилось, поскольку в глазах великих князей Юго-Западной Руси он выглядел изменником. 

 

Стало общим местом упоминать о том, что стародубская хорогва (знамя) – голубой крест на красном поле, - развивалась над полем Грюнвальдской битвы в 1410 г., в которой польские и литовско-русские рати, а также татарское ополчение, наголову разгромили тевтонов. Как писал участник битвы, автор 12-томной «Истории Польши» польский хронист Ян Длугош: «В этом сражении лишь только русские витязи из Смоленской земли, построенные тремя отдельными полками, стойко бились с врагами и не приняли участия в бегстве. Тем заслужили они бессмертную славу. И, если один из полков был жестоко изрублен, и даже склонилось до земли его знамя, то два других полка, отважно сражаясь, одерживали верх над всеми мужами и рыцарями, с какими сходились врукопашную, пока не соединились с отрядами поляков». Менее известно другое: Длугош упоминает стародубскую хорогву среди литовских. 

В 1564 году между Россией и Польшей был учинен «вечный мир», по которому к России переходили Стародуб, Смоленск, Почеп, Чернигов, Новгород-Северский «и вся Украина». Москва продолжала укреплять оборонительную линию для защиты от крымских татар, которые обычно появлялись со стороны Северского Донца и Дикого поля, где хозяйничали донские казаки, и с которыми граничила Северская земля. Как уже отмечалось, тактика крымцев, равно как и донцов, состояла в том, чтобы обходить города-крепости и грабить их посады и окрестности. Для упреждения налетов татарских сил стали создаваться так называемые сторОжи, задачей которых было выслеживать передвижение татар и своевременно сообщать о них в «украинные», то есть, окраинные города. Сторожи, располагавшиеся, как правило, в четырех-пяти днях пути от «украинных» городов, поддерживали между собой постоянную связь. К 1571 г. на юге насчитывалось 73 такие сторожи. Сначала в них входили севрюки из-под Новгорода-Северского и Путивля, но со временем в помощь им посылались дети боярские из Стародуба, Почепа и других городов, а также стародубские казаки. По царскому указу от 1577 года в донецкие сторожи и «головы» (командиры) выбирались стародубские дети боярские. С. М. Соловьев и «Истории российского государства…» указывает, что в апреле 1589 года сын Ивана Грозного, царь Федор Иоаннович писал путивльскому воеводе Афанасию Зиновьеву, «чтобы он… с рыльскими и стародубскими казаками шел на Поле и Донец». 

 

В XIV- XVI веках Стародубщина неоднократно переходила из состава Великого княжества Литовского в состав Великого княжества Московского, оставаясь зоной практически непрерывных войн между Литвой, Польшей и Россией. Близость российско-литовской границы способствовала частым побегам крестьян в Литву и увеличению разбойничьих шаек из числа так называемых шишей. Но побеги имели место не только в Литву, но и наоборот, в Россию, особенно после создания в 1569 г. единого польско-литовского государства Речи Посполитой, когда на приграничных белорусских землях усилился религиозный и феодальный гнет. В конце XVI века на северо-западе Стародубщины образовался ряд белорусских и литовских незаконных поселений, жители которых промышляли разбоем и грабежами, за что получили от местных жителей прозвание «беззаконной литвы» или «ядвигов». За несколько веков до этого в летописях упоминалось племя ятвягов, которых поляки называли «полешане», т.е., жители Полесья, и которых большинство исследователей причисляет к литовцам. Это было беднейшее племя, для которого главной добычей был прежде всего хлеб, а способом выживания – воровство и грабежи. Еще в XIХ веке на Стародубщине про угрюмого, нелюдимого человека говорили, что он «ядвигой выглядае», т.е. «глядит ятвягом». 

В 1618 году по Деулинскому перемирию, подписанному на 14 лет, Стародуб отошел к Польше. Было образовано польское Смоленское воеводство, состоявшее из Стародубского и Смоленского поветов. Характерно, что польские власти уверяли, что Стародуб они не завоевали, а вернули себе, ибо ранее «мечом отбили у татар». Польские войска разместили в Стародубе свой крупный гарнизон. В город прибыли польские комиссары «на ординацию замков Северских от Москвы рекуперированных, так теж и для ревизования прав от людей стану духовного, яко и дворян, сынов боярских, яко засим кто всякие добра отчизне и поместя держить». Именно тогда «сынам боярским» Рубцам и Борознам были вручены королевские грамоты на крупные имения на Стародубщине, часть которых сохранилась до начала ХХ века. 5 февраля 1620 года польский король Сигизмунд III направил жителям Стародуба жалованную грамоту, в которой, в частности, говорилось: «Ознаймуемо тым листом нашим, на вечные потомние часы: суплековали (просили) до нас подданные наши дедичные места северского стародубовского, чрез подданных наших, мещан стародубовских, жебысмы оным прикладом мест наших великого княжества литовского у привилигованных, право майдебургское падали» Далее отмечалось, что, …поскольку Стародуб – пограничный город, чтобы заохотить к нему людей, особенно купцов и ремесленников различных, право майдебургское прикладать нашей милостию у привигованных тем всем, которые теперь в месте нашем Стародубу живут, на вечные и потомные часы утверждаем». Иными словами, он даровал Стародубу вольности по Магдебургскому праву в составе Речи Посполитой, а городу – «герб меский» (то есть, городской), на котором был изображен дуб «с гнездом орлим» - символом власти. Этот герб повторял древнюю эмблему Стародубья, появившуюся в период его вхождения в Черниговское княжество в XII-XIII веках. 

 

Поляки, надо отдать им должное, упорядочили казачий расклад Стародубщины, создав на территории повета так называемую «замковую прислугу» под именем «козацких хорогв» и составе Стародубской, Почепской, Мглинской и Трубчевской сотен с ротмистрами во главе и со своими «хорогвами», т. е. знаменами. Стародубская и Мглинская сотни насчитывали по сто, Почепская – 50, и Трубчевская – 30 всадников. В 1626 году, по «Привилею Стародубской казацкой хорогве», короля польского Сигизмунда III Стародубской сотне было «дозволено иметь хорогву особую красную с крестом голубым…». Во время боевых действий казаки получали жалованье, а в мирное время «кормились с земли». Сотне было отведено 400 уволок (одна уволока – 20 десятин, т. е. чуть больше 21 гектара) земли, или по 4 уволоки «на конь». Эта земля становилась их собственностью навсегда. Кроме того, казак получал «на каждый конь» усадьбу в городской крепости «меры мернической впрек шнур един» (sznur - польская мера длины, равная 43,2 метрам). Усадьба шириной менее пятидесяти метров… Это, конечно, не густо. Зато он освобождался от всех повинностей на шесть лет, а по истечении этого срока должен был нести казачью службу. На случай осады им выплачивалась жалованье в сумме 8 польских злотых в три месяца.

 

После воссоединения Малороссии с Россией в 1654 году, Хмельницкий ввел на освобожденной территории традиционное казачье полковое административное управление. Полком было не военное подразделение, а определенная часть малороссийской территории. Он назывался по имени главного города, в котором располагалось полковое правление. Возглавлял его полковник. Полки разделялись на сотни. Каждая сотня объединяла села и хутора и называлась по имени какого-нибудь города или села. Сотни делились на курени. 

Только спокойнее от этого на Стародубщине не стало. В 1660 году сын Богдана Хмельницкого Юрий привел к Стародубу татар, которые сожгли город, а три года спустя, его разграбили и разрушили поляки. Не следует забывать, что принадлежность территории Стародубщины на то время оставалась спорной. На нее претендовали и Польша с Литвой, и Россия. Улучшению ситуации не способствовала неизбежная при административной реорганизации суета и чехарда с наказными полковниками, которых за девять лет пребывания Стародуба в составе Нежинского полка перебывало на этом посту аж пять человек. Михаила Еременко, назначенного в 1656 году на пост наказного полковника Стародубского, в июне 1657 года сменил Иван Гуляницкий, но тому в «литве» (напомню, что тогда – и много позже - Стародубщину считали «Литовщиной») не понравилось, и в конце того же года его сменил Яцко (Яков) Обувноженко (или Обуйноженко). 

 

В начале XVII века события Смутного времени и последующей московско-польской войны 1612 года привели к разделу Стародубщины на Восточную и Западную. Восточная Стародубщина вошла в состав Московского государства, получив название Слободской Украины или Слобожанщины, и была быстро заселена выходцами из центральных российских районов. Западная Стародубщина оставалась в составе Левобережной Украины или Гетманщины.. После заключения Андрусовского перемирия  в 1667 году между Россией и Речью Посполитой на 13, 5 лет, Стародубщина получила долгожданный мир и спокойствие, что вместе с предоставлением стародубским городам Магдебургского права способствовало оживлению экономики  Как результат, в составе Гетманщины Стародубский казачий полк стал самым мощным как по территории, так и по экономическому развитию. Будучи самым северным полком, он оставался, как говорят украинские историки, «уютным местом, далеким от боевых конфликтов». Именно поэтому его территорию избирали наиболее известные украинские казачьи роды для создания своих имений, в которых можно было отдохнуть после тяжелых военных походов. В такой обстановке местное сельское население почти полностью «показачилось», т.е., вступило в казаки. В результате с одной стороны усилилась военная мощь Стародубского полка, а с другой – стала ощущаться острая нехватка рабочих рук для дальнейшего развития экономики. Как и следовало ожидать, в сложившейся обстановке на Стародубщину хлынули переселенцы, С запада, спасаясь от польской барщины, на нее стали переселяться белорусы,. Сохранилась челобитная от белорусских крестьян из-под Кричева к русскому царю, в которой они просили разрешения поселиться около Почепа: «Милосердый государь, пожалуй нас, холопов Своих, прикажи нам дать ... свою грамоту, чтобы нам отвели землю, где с женами и детьми жить и тебе, государь, служить чтобы не могли бы похолопить нас ни бояре, ни дворяне». Потомки тех переселенцев даже в XIX веке вспоминали о тех временах: в старые времена у нас была вольница, или заимка. Тогда каждый мог занимать земли столько, сколько ему было нужно. Расчистит - и твое. 

 

С северо-востока из Московского государства на Стародубщину переселялись русские старообрядцы, подвергавшиеся преследованиям со стороны властей. И хотя селились они незаконно, но за определенную мзду получали от старшИны (администрации Стародубского казачьего полка) разрешение на поселение и со временем, благодаря своему трудолюбию, так сказать, «легализовались» и даже получали от старшины так называемые осадчие грамоты на землю и «осаживали», т.е. основывали новые слободы, становясь полноправными жителями Стародубского края. Где-то в середине XVII века на Стародубщине появились евреи, которые, как и везде, занимались мелкой торговлей и жили по городам и городкам, а также цыгане. В конце XVIII века старообрядцы, которые к тому времени уже пользовались рядом льгот от российского правительства в области торговли, пытались даже добиться выселения евреев из Стародубщины, но им не удалось. Цыгане кочевали таборами практически по всей территории Стародубщины. Интересно. что еще в середине прошлого века бывали случаи, в частности, в Чубковичах, когда за определенную плату цыгане оставляли на зиму у местных жителей  своих  немощных старух, а весной приезжали забирать их, если они выживали.

 

Выходцы из Белоруссии и показаченые называли себя литвинами, русскими и казаками, украинцев – хохлами, а старообрядцев и выходцев из центральной России - москалями и «солдатами». Последние - это в основном представители российской администрации, и отношение к ним местного населения, за их взятки и притеснения, было резко отрицательным. «Когда солдат говорит - сухо, то поднимай ладонь к уху, потому что врет», или «от черта открестишься, а от москаля и крест не спасает», - говорили стародубцы. Все они исповедовали православную веру, однако литвины и казаки называли веру старообрядцев москальской или кацапской, а старообрядцы православный обычай украинцев - хохляцким. Старообрядцы, как правило, жили отдельными слободами, очень неохотно пускали к себе домой «иноверцев» и в брачные отношения с ними не вступали. Нередко стародубцы в разговоре друг с другом использовали особые  «перевертенские» слова, чтобы чужие не поняли. К примеру, еще в середине 50-х годов прошлого века жителей села Чубковичи называли «масами» за то, что они часто к словам добавляли «мас», чтобы затруднить посторонним понимание разговора. В XIX  веке многие чубковцы занимались сбором на Черниговщине и Полтавщине щетины и яиц (интересно, что, будучи жителями той же Черниговщины, они говорили, что едут собирать яйца и щетину «на Украину». Их так и называли: щетинники и яишники. Чтобы не перебить и не переболтать собранные яйца, яишники оборудовали свои телеги лукошками, подвешенными на своего рода рессорах. Автору этих строк в молодости довелось слышать рассказ о том, как в одном украинском селе местная женщина пожаловалась группе чубковских щетинников, что у нее умер муж, а молитву до приезда священника над ним прочитать некому. Тогда некий ушлый чубковец сказал ей, что знает молитвы и может прочитать их за определенную плату. Та с радостью согласилась, и он читал «молитву» на «перевертенском» языке, которая звучала примерно так: прочав лох, а нам, масам, клевше, и т.д.  

 

Похоже, что наши щетинники-яишники были неплохими психологами. Однажды, во время ночевки в поле, их кони потравили посевы местного помещика. Сторожа захватили коней, и чубковцам пришлось объясняться с самим хозяином. Один из чубковцев обратился к нему с такими словами: Скажите нам сразу, если Вы из панов пан, то мы еще будем просить Вас отдать нам коней бесплатно, а если Вы из хамов пан, то мы и просить не будем, а заплатим штраф, какой скажете. Помещик приказал сторожам: отдайте им коней и пусть они убираются отсюда к такой-то матери. 

   

Хорошо известна роль Стародубщины в Смутное время: именно на ней объявились оба Лжедмитрия, воевавшие против Москвы, и обоих их стародубцы активно поддержали. После ухода из Стародуба войск Лжедмитрия II, город демонстративно хранил ему свою верность. Как говорилось в одном из актов эпохи царства Василия Шуйского, зимой 1608 года «городы все, которые были в ызмене,… государю вины свои принесли, а остались в ызмене Стародуб да Чернигов». Это лишний раз подтверждает, что стародубцы традиционно не воспринимали Москву как «свое», хотя многие историки советской эпохи всячески пытались доказать обратное.

 

«Стародубская литовщина» внесла немаловажный вклад в основание и развитие современного Сибирского, а также Терского и Кубанского казачьих войск. Казаки, выходцы с белорусских и литовских земель, расширяя и охраняя границы Российской державы, дошли до Северного ледовитого океана и до берегов Аляски. В «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзин писал, что «…с того времени… мы спокойно занимались основанием новых городов: Верхотурья в 1598, Мангазеи и Туринска в 1600, Томска в 1697 годах, населяли их… особенно казаками литовскими (читай, стародубскими) и малороссийскими». Характерно, что российский историк по существу отделяет Стародубщину от Малороссии

 

“Стародубская литовщина” охватывала территории нынешних Городнянского, Семеновского (Украина) , Мглинского, Стародубского, Новозыбковского и некоторых других районов юга Брянской области. Как уже отмечалось выше, в IX-XII веках это было место “стыка” северян, радимичей и вятичей. В 1843 г. украинский автор “Словника украинской мовы” П. Белецкий-Новенко писал: «Литвин - житель и подданый Вел[икого] Княж[ества] Литвы. Полтавские малороссияне называют литвинами всех жителей задесенских, говорящих белорусским "наречием"». Для них задесенские жители, это как раз и есть  «Стародубская литовщина». Интересно, что за право считать стародубских “литвинов” своими активно борются украинские и белорусские историки. Так белорусы поднимают на щит исследовательницу истории и языка Стародубщины Марию Косич, издавшую и 1902 г. монографию "Литвины-белорусы Черниговской губернии, их быт и песни", в то время как современные украинские историки националистического толка подвергают ее исследования остракизму, заявляя, что литвины Стародубщины – это этнические украинцы, не имеющие к белорусам никакого отношения. Но вот, к примеру, слова жительницы, если не ошибаюсь, Рассухи из указанной монографии, цитировавшиеся Г. Метельским в его книге «Листья дуба»: «Як остануся я сама сабе у дворе, да як ушибе мене охота, так уси песни перепею, так яны одна за другой и лезуть у голову, а далей, як узойде на ум вся моя горькая жисточка да бездолье, так я все пею и плачу, пею и плачу… до охоты наплачуся». По-моему, так это чисто белорусский язык. От себя добавлю, что когда я учился в брянском железнодорожном техникуме (1954-1958 г.г.), чубковичские пожилые женщины спрашивали меня: «ты у Браньску учишься» (так и вспоминается летописный «Курськ»). Если кто-то скажет, что это по-украински, то тогда я – китайский император. 

 

Сами себя литвины называли “казаками” и “русскими” и, как уже отмечалось, отделяли себя как от великорусского населения, называя их “москалями” и “кацапами”, так и от украинцев (“хохлов”). В документах филологической экспедиция в 1924 году зафиксирован такой разговор с жителем Новозыбковского повета: — Кто вы такие? К какой нации принадлежите? — Хто мы? Мы руськия. — Какие русские? Великоруссы, что ли? — Да не, якия мы там великарусы? Не, мы ня москали. — Да кто же наконец? — Мы — Литва, литвины.  Примерно так же реагировал на аналогичные вопросы мой покойный отец Семен Михайлович. Когда я в студенческие годы середины шестидесятых годов прошлого века говорил с ним о русских в Москве, он только пожимал плечами: - Что? В Москве русские? Нет, русские – это здесь. А в Москве то москали. – А на Украине? – На Украине – хохлы, твердо отвечал он. Причем ни в слово “москали”, ни в слово “хохлы” он не вкладывал особого уничижительного смысла, тем более, что в свое время долго работал в Донбассе  и любил  Украину, а просто “расставлял все по своим местам”. 

Мне остается добавить к этому мысль известного украинского историка  Н. Костомарова о том, что жители правой стороны Десны, то есть Стародубщины, «образовали переходную народность между ведикороссиянами и малороссиянами».  

 

Украинский поэт-монах второй половины XVII века Климентий Зиновьев, (родился в середине XVII в. умер после 1712 г., стихи которого – своеобразная энциклопедия тогдашней Малороссии), указывал, что стародубские литвины (вернее, литвины черниговского Полесья), по стародавнему языческому обычаю, работали по воскресеньям, а отдыхали по пятницам, как мусульмане. (А не есть ли это последствие влияния савиров, которые, как отмечалось выше, тесно контактировали с хазарами-иудеями?). По мнению украинского историка Якова Марковича, стародубские литвины - это особая местная группа, подобная гасконцам во Франции или швабам в Германии. "Они не так рослы и видны, как степные, что происходит частью от влажности и стужи, частью и от образа их жизни, ибо они не столь опрятны и употребляют грубейшую пищу. Их называют обыкновенно Литвинами, и в самой Малороссии говорят о них столько же, как во Франции о Гасконцах, в Германии о Швабах. Такова участь и наречию их, которое щекочет ухо Малороссиянина степной и средней части». Согласно Марковичу,  стародубские  «литвины» живут в домах, топящихся по черному, землю обрабатывают сохой, разводят много хорошего крупного рогатого скота, и также хороших коней. Кроме того, они гонят смолу и деготь, занимаются гончарным производством, а также строят речные суда. 

Но их основным занятием было земледелие, скотоводство, собирательство, в меньшей мере рыболовство. Как и во время пребывания в ВКЛ, сеяли они в основном рожь, ячмень, овес, просо и некоторые другие культуры. Пшеницы, как культуры малоурожайной для Полесья, сеяли сравнительно немного, только для того, чтобы иметь пшеничную муку для выпекания пасхальных куличей («пасок»), а также для приготовления лапши, «ладок» (оладьи) и другой выпечки в праздничные дни. 

 

В то время жители Стародубщины выращивали много гречихи. Ее мука использовалась для блинов, крупа - для каши, солома - в качестве корма для крупного рогатого скота, а мякина – в качестве корма для свиней. Также сеяли много конопли и льна. Из конопляного семени били масло (алей), а из стеблей делали волокно на веревки и пряжу. Мужское растение конопли (замашки) с более тонким стеблем выбирали после его цветения. Коноплю и лен не жали, а выдергивали с корнем, после обмолота вязали в снопы и мочили, т.е. клали на определенное время в воду в так называемые «сажалки», потом сушили и мяли в специальных мялках, отделяя волокно (пеньку) от тресты. Производством пеньки, изготовлением из него различных веревок и канатов и их «экспортом» (изделия из стародубской пеньки высоко ценились на флоте и России и за рубежом), занималось казачье сословие стародубщины. Волокно пеньки и льна использовалось для пряжи, из которой зимой ткали домашнее полотно.

В отличие от жителей центральной России, использовавших обычную соху-распашку, литвины Стародубщины применяли так называемый чернигово-северский вариант сохи-односторонки, ставшей прототипом современного отвального плуга. Впрочем, на стыке ХІХ-ХХ веков ее заменил легкий металлический плуг, который используется и сегодня. Сеяли зерновые вручную из специального соломенного или лыкового лукошка. После засеянный участок боронили, а кое-где по нему просто прогоняли отару овец, чтобы закрыть посеянное зерно и выровнять участок. 

Рожь, которую на Стародубщине называли жито, жали серпами. Обычно это делали женщины. Остальные зерновые (овес, ячмень и т.д.) косили мужчины косами с так называемыми грабцами, благодаря которым скошенное ложилось не в ряд, как трава при покосе, а кучками. У каждого из мужчин была при себе «тряпышка» или «мантачка» - плоский брусок с деревянной ручкой для точения косы. Женщины вязали скошенное в снопы, которые складывали потом для просушивания к «кресты», «полукопки» и «копы» (в Чубковичах существовала даже местная скороговорка: ходя поп коло коп, попаддя – коло полукопок). Потом снопы свозили на гумно, где подсушивали в овине, специальной заглубленной в землю большой печи, перед молотьбой. Нередко досушка снопов в овинах становилась причиной пожаров. Молотили снопы цепами, а веяли на ветре, подбрасывая зерно в воздух на специальной лопатке или совке. Часть полученного зерна перерабатывали в крупы в ручных ступках (в начале ХХ века появились так называемые крупорушки), но большинство его мололи на ветряках в четыре крыла (маха), либо на водяных мельницах, которых было достаточно много в Стародубе и вокруг него. 

 

Другим серьезным занятием местных жителей было скотоводство. Стародубские казаки разводили коней, коров, овец, свиней, коз. Из птицы - кур, гусей, уток, индюков и даже цесарок. Гордостью именитых казаков были кони. Помните у Пушкина:

Богат и славен Кочубей.

Его луга необозримы;

Там табуны его коней

Пасутся вольны, нехранимы.

Правда, там была Полтава, но это, по-моему, детали.

 

Коней выращивали на тягло и на продажу, коров – для молока, бычков – на мясо. Во дворах, где позволяли возможности, выращивали много овец, из которых получали шерсть и овчины для «кожухов», а также мясо. Традиции доить овец, как и кобыл, не было. Считалось, что коз разводили только бедные семьи, у которых не было возможности держать корову. Свиней - в основном тогда разводили черно-белой породы,- кормили «мешкой», т.е. вареной тыквой, смешанной с мякиной, а когда появился картофель, то картошкой, смешанной с мякиной и остатками домашней пищи. 

Если в семьях были подростки, в их обязанности входила пастьба скотины. Летом скотину выгоняли на пастбище, а на ночь загоняли в сарай (пуню). В целом же в стародубских селах для выпаса крупного рогатого, а также иногда и овец общество нанимало на сезон пастуха, договаривалось с ним об оплате, как правило, зерном, о порядке питания, обычно по очереди у хозяев скотины, у которых он и ночевал, а также о сроках пастьбы. В зависимости от того, были ли весна ранней или поздней, первый раз скотину выгоняли на Благовещение на Юрьев или на Миколин день. Юрий Вешний, языческое название которого - Ярила вешний, «отмыкает» землю после зимы, начиная тем самым новый сельскохозяйственный год. Согласно Далю, Юрий Вешний – «праздник пастухов: их дарят и кормят в поле мирскою яичницей. На Егорья пастуха окачивают, чтобы во всё лето не дремал». В наших краях в день первого выгона скотину стегали ветками вербы, освященными в церкви в Вербное воскресенье. 

 

Сенокос, или по-местному «косовица» был одним из важнейших этапов сельскохозяйственных работ литвинов. В июне, когда трава подрастала, начинался покос. Ехали на покос подводами, везя с собой «полудень»: хлеб, сало, молоко. Мужчины косили, а когда скошенные валки подсыхали, женщины и подростки граблями переворачивали их и по мере готовности складывали в «копы». Затем их стягивали в одно место и «кидали» сено в стога. Именитые казаки и селяне, имевшие большие «сеножати», нанимали на косьбу батраков, работавших «за харчи и горелку». 

У женщин одной из важнейших работ сельскохозяйственного цикла была стрижка овец. Это была чисто женская работа, которую даже называли «бабские косовицы». Она проводилась дважды в год: по весне и по осени. Хозяйка, помыв на дворе овец, обычно просила соседок помочь их стричь. После окончания работы все шли в шинок (кабак), где хозяйка угощала своих помощниц, либо выставляла им могарыч у себя дома. Гулянье, в котором принимали участие только замужние женщины, заканчивалось песнями и танцами. 

На Стародубщине, как и в целом на Северщине, широко практиковалось пчеловодство. Многие казаки, особенно из тех, чьи дома стояли на окраине села или в переулках, заводили несколько колод (ульев) и выставляли их на огороде, в саду, а то и просто на дворе. Казаки побогаче нередко имели большие сады и до сотни ульев. Летом, когда зацветали травы, ульи ночью вывозились на луга и перелески, а когда цвела гречиха – к ее посевам. Зимой ульи помещали в специальные помещения (омшаники).

Рыболовство среди литвинов было развито только среди жителей придеснянских сел. Для остальных это было дополнительным занятием.

 

Согласно тому же Марковичу, среди литвинов еще в XVIII веке была широко распространена охота. Стародубские казаки ходили с рогатиной на медведя. Однако уже к середине XIX века в связи с вырубкой лесов количество диких животных и птиц резко сократилось. Более того, изменился сам климат. И охота превратилась скорее в развлечение. Охотники, имевшие ружья, использовали их больше для отстрела волков в местах, где они наносили ощутимый вред жителям, нападая на отары овец или коней, которых выгоняли на пастьбу по ночам.

У стародубских литвинов, как и в соседнем Полесье, были широко распространены ремесла, связанные с деревообработкой – плотничество, столярство, изготовление бочек, колес и т.д. В селах работали скорняки, портные, занимавшиеся пошивом кужухов (мужских и женских овчинных тулупов), свиток, женской одежды,  а также сапожных дел мастера. В каждом селе была одна или несколько кузниц с наковальнями (ковадло), точильными станками (точило), с горном и мехами для его раздувания.  Как правило, при кузнице находилась пристройка для ошиновки колес и ковки коней. В кузницах изготовляли серпы, ножи, топоры (по-местному, сякеры) и другой инструмент, необходимый для повседневной жизни сельских жителей.

 

Важнейшим занятием женщин было прядение и ткачество. До второй половины XIX века волокно и шерсть пряли с помощью веретена, которое со временем вытеснила прялка, по местному: самопрядка (еще в 50-х годах прошлого века в Чубковичах бытовала обрядовая песня (вариант украинской «Ой, пид вишнею») со словами: дам табе хатку, ище й самопрядку и цибульки грядку. И сяди, и пряди, и на деда гляди…). В некоторых селах веретено сохранялось до середины прошлого века. Сезон пряжи начинался с осени, после завершения полевых работ. Изготовленная пряжа навивалась на верстак домашнего ткацкого стана (кросна). Из нее ткали полотно, полотенца (рушники), скатерти (настольники), покрывала (рядна и постилки) и мешковину. Вытканное полотно отбеливали на солнце, расстилая его на траве под открытым небом. Для смягчения шерстяных тканей, из которых шили верхнюю одежду, их вымачивали в водоемах и отбивали специальными вальками (праниками).

Названия населенных пунктов Буда, Рудня, Гута показывают, что на Стародубщине в прошлом производили поташ, а также смолу. Последнюю собирали, делая на стволах сосен вертикальные надрезы, или же выгоняли в так называемых «майданах», т.е. ямах, обмазанных огнеупорной глиной, куда складывали сосновые плахи, закрывали о подвергали температурной обработке без доступа воздуха. Таким же способом на «майданах» гнали деготь из березовых корней или бересты. Выгонка дегтя носила сезонный характер – ею занимались весной, когда в березах шло обильное сокодвижение. 

Другим лесным промыслом было производство древесного угля, который использовался в кузницах практически до середины ХХ века.

 

Было широко развито гончарное производство. Гончары разъезжали по ярмаркам и просто по селам на возах, полных различных горшков, макотров (больших горшков), махоток, мисок, глеков (кувшинов) и глечиков, с криками «По гОршки!». Обычно их цена определялась так называемым «насыпом», количеством зерна, которое в них вмещалось. 

Жили литвины Стародубщины в «хатах», те, кто победнее, в так называемых двухкамерных: хата и сенцы (сени), кто побогаче – в трехкамерных: две хаты и сенцы. Хаты были обычно под соломенными крышами. Обычно хаты изнутри белили, сенцы - нет. В двухкамерных хатах выделалась «каморка» (чулан). К середине ХХ века стали появляться хаты, жилые комнаты которых разделялись сенцами, а также «пятистенки», т.е. сруб из двух жилых комнат с пристроенным «колидором». Печь ставили справа или слева от входа таким образом, что против нее находилось боковое окно, выходившее во двор. По диагонали от печи был так называемый покут («красный угол»). Там стоял стол, покрытый «настольником» (скатертью), и лавки или услоны (скамейки вдоль стен). Выше в углу находилась божница, обычно - угловая полка, на которой стояли иконы, покрытые вышитыми рушниками. От печи до противоположной стены располагался «пол», представлявший собой настил из досок, служивший постелью, на котором лежали матрасы и большие и малые подушки, прикрытие «рядном». Пол у стародубских литвинов назывался мостом. Между столом и полом обычно стояла скрыня (сундук), зачастую обитый железом и изрисованный различными орнаментами. В углу у входа стоял на «мосту» «судник», либо висела на стене «полица», в которых хранилась посуда. Освещалось жилище каганцами (небольшая плошка с салом, ее еще называли «фитилем»), а в ХХ веке керосиновыми лампами. На Стародубщине все осветительные приборы называли «светла». Так и говорили: стемнело, запали светла. 

У стародубских литвинов преобладал тип замкнутого двора, вытянутого в сторону огорода или сада. Все строения: хата, комора, дровяник, сенник и пуни /хлев/ соединялись воедино, огороженные забором и прикрытие «паветью» (навесом). В конце усадьбы находилось гумно – строение с высокими стенами и широкими воротами, позволявшими заехать внутрь возу со снопами. Погреб обычно представлял собой яму с дощатым потолком, укрепленными стенами и с входом со ступенями. Над ним размещалась «погребня», крыша, образовывавшая своеобразный «чердак», использовавшийся для хранения сена, которое в свою очередь способствовало поддержанию плюсовой температуры в погребе даже в самые лютые морозы. Примерно со второй половины XIX века жители Стародубщины начали размещать жилье ближе к улице, высаживая в палисадниках сирень, калину, цветы, чаще всего «рожи» (так называли они розы). Была даже такая песня:

Ой, рожа моя, рожа червонная,

В гароде жила.

Для тех, кто не понял, переведу: Ой, роза моя, роза червонная в огороде (саду) росла.

Высаживали также «запашистые» травы, такие как любистра (любисток) и канупер. В отваре из любистры купали детей: девочек, чтобы, когда вырастут, «хлопцы любили», а мальчиков, чтобы их, когда вырастут, «девки любили». На окна навешивали «буконки» (ставни), изукрашенные орнаментальными узорами.

Культура повседневной жизни была высокой. «Мост» (пол) в хате подметали несколько раз в день, женщины регулярно подмазывали белой глиной припечек, обводили цветной глиной окна снаружи. К Великодню (Пасхе) и другим праздникам обязательно заново белили всю хату. До сих пор помню, как моя мама, Царство ей Небесное, еще в середине 90-х годов, будучи уже совсем слабой, переживала до слез, что не в состоянии «побелить хату перед Великоднем». 

 

Обычной одеждой литвинов Стародубщины была домотканая белая сорочка, у женщин с вышитыми рукавами и подолом, у мужчин с вышитым воротником и манишкой. Женщины шили для себя синие либо красные «запаски» (поясная женская одежда), а также исподницы, которые надевали так, чтобы был виден ее вышитый подол. Мужчины носили полотняные, а в холодное время суконные штаны. На плечи и женщины и мужчины надевали свитки, сшитые из белого (у замужних женщин из серого) домотканого сукна и обложенные тесьмой. Полы женские свиток украшали красные или синие шнурки. Замужние селянки носили «юпки» с рукавами (незамужние девушки предпочитали безрукавные), пошитые из китайки (первоначально шелковая, а после плотная хлопчатобумажная ткань, которую ввозили из Китая), ситца, или из того же домотканого сукна. В непогоду мужчина надевали поверх кожуха «чекмень» (разновидность плаща, пошитого из толстого грубого сукна) с высоким капюшоном. Головным убором мужчин в теплое время были «еламки» или «магерки». В старину в Польше так называлась венгерская шапка (от magiar – венгр) из бархата или сукна с приколотым к ней пером. В XVI-XVII в.в. «магерка» считалась щегольской шапкой, но после ее стали носить и простые люди, только не из бархата или сукна, а из войлока. В холодное время носили овчинные шапки с «ушами». Те, кто побогаче, носили смушковые шапки. Женщины покрывали голову «намиткой» (покрывалом) с красной или голубой отделкой на концах. На праздники или в холодную погоду надевали «очипок» с парчовым верхом. Повседневным головным убором замужних женщин, без которого они даже дома не могли показаться, была так называемая «сорока», шапочка из легкой ткани темного или красного цвета. Девушки повязывали головы платками таким образом, что верх головы с разноцветным венком и лентами оставался открытым.

В теплое время большинство селян ходило босиком, и только пожилые одевали «щербаки», т.е. легкие лапти или постолы . Зимой зажиточные казаки носили сапоги, но основная масса стародубских литвинов – «московцы», лапти косого плетения с подошвой, подшитой тонкими веревочками. Плетение лаптей было мужским делом, к которому приучали всех мальчиков с детства. Ноги обматывали «анучами» и обвязывали их «аборками» (шнурками), идущими от лаптей. Девушки и молодые женщины надевали с «черевиками» (ботинками) «панчохи», т.е шерстяные чулки. 

Из пищи у стародубских литвинов преобладали крупяные и мучные изделия и, конечно, хлеб, который ели с солью, луком и салом, с растительным маслом или индюшачьим жиром, а также подавали ко всем другим блюдам. Как правило, хлеб, накрытый скатертью, и соль находились на столе всегда. Чаще всего это был ржаной хлеб полусферичной формы, испеченный из теста, заквашенного накануне в «дежке» (кадке). Для его выпекания хозяйка устилала деревянную хлебную лопату дубовыми листьями (на Стародубщине также использовали листья луговой травы чемерицы), укладывала на них ком теста и, придав ему соответствующую форму, сажала такой хлеб в хорошо натопленную печь ближе к жару. Когда хлеб был готов, листья с его испода соскребали ножами. К середине прошлого века вместо листьев стали использовать сковородки, но еще после войны на сковородки клали листья чемерицы. 

Из теста, оставшегося после того, как посадили хлеб, на «снедання» (завтрак) выпекали «перепечи» или «сковородницы». Из гречневой муки пекли блины, которые ели «на снедання» с салом, смальцем, вершком, снятым с молока, или с конопляным алеем (маслом). Из гречневой муки также готовили «размазню», «лемешку» (запаренное тесто) похожую на нее «затираху», или кисло-сладкую «кулагу». Из ржаной, гречневой, а в праздники из пшеничной муки пекли «ладки» (оладьи), пирожки с маком, капустой, морковью, фасолью, толченой коноплей, а также «резники», которые «мачали», т.е. макали, в сметану. Одним из излюбленных блюд стародубских литвинов были галушки и особенно вареники, которые готовили из пшеничной муки с творогом. Это была еда и «на снедання», и как второе на обед и на «вечерю». На десерт готовили вареники с вишнями, земляникой, черникой, калиной, а также «вушки» (разновидность сдобного печенья) и мед.

 

Из крупяных блюд наиболее известным был пшенный кулеш, а также пшенная или гречневая каша. Их ели с салом, со «скварками» (шкварками) или молоком. Но это было второе блюдо на обед, а первым всегда был борщ, в зависимости от времени скоромный, постный, зеленый или холодный. Заправляли борщ толченым нутряным салом с луком или чесноком. В постный борщ клали рыбу или «губы» (грибы). Скоромный борщ варили с мясом или на мясном бульоне. 

Из овощей, кроме капусты, которую добавляли в другие блюда, а также квасили рубленой или целыми кочанами, употребляли свежие и соленые огурцы, редьку, лук и чеснок, фасоль и конопляное семя. В начале XIX века в рацион стародубских казаков вошла картошка. Из нее готовили «юшку» (картофельный суп, заправленный нутряным салом с луком), на завтрак – «толченку», а также «жаренку», которую подавали с солеными огурцами на второе на обед. Из картофельного крахмала готовили плодово-ягодные и молочные кисели. В начале ХХ века из тертой картошки начали готовить «драники». Большой популярностью пользовались грибы.

 

На мясоед в рацион добавлялось мясо. Набольшей популярностью у них пользовалась баранина и свинина. Готовились различные блюда из мяса домашней птицы, при этом отдавалось предпочтение индюшатине. Еще одним популярным продуктом было сало. Тушу зарезанной свиньи обкладывали соломой и обжигали, поворачивая ее, поливая водой и оскребая шкуру. Эта процедура продолжалась до тех пор, пока верхний слой сала под шкурой не пропекался, о чем свидетельствовала подрумяненная, чистая от щетины шкурка. После этого тушу разделывали, вынимая внутренности, вырезали нутряное сало («здор»), затем снимали пластами сало и, разрезав его на квадратные куски, солили и складывали в кадки. Окорока и лопатки с мясом в морозную погоду подвешивали в кладовке, остальное мясо резали и солили. Копчение мяса не было заведено. Из свинины делали колбасы мясные, печеночные, кровяные; из желудка - кендюх (рубцы). Из свиных ног и головы, добавив куски мяса, варили на праздники холодец («хладьонку»). Баранину и говядину ели обычно вареными. Также готовили жареное мясо. Из коровьего молока делали масло, творог и сметану. Из молочных блюд готовили налисники и сырники.

Были также популярны рыбные блюда, считавшиеся деликатесом. Из напитков, в зависимости от сезона, делали «взвар», березовый сок, грушевый квас или же сыровец (хлебный квас). 

Для стародубских литвинов был характерен режим трехразового питания. В долгие летние дни примерно в 4-5 часов пополудни был еще так называемый «полудень». Хозяйка обычно вставала рано, затапливала печь, готовила завтрак и обед. Ужинали, как правило, тем, что оставалось от обеда, а остатки от ужина скармливались скоту.

Обычным транспортным средством литвинов были сани или повозки с оглоблями, рассчитанные на одного коня с хомутно-седельно-дужной упряжью. На коня надевали «аброть» (уздечку), к которой прицепляли «вожки». Преобладающим типом были небольшие повозки с неглубоким полукруглым кузовом. Для перевозки зерна использовались «бестарки», а для земли - похожие на них «грабарки». Бревна перевозили на «люшнях», повозках, имевших раздельные «передок» и «задок». 

 

Зимой использовались сани, состоявшие из полозьев в которые забивали невысокие дубовые «копылы», связанные сверху продолговатыми брусками. Для увеличения площади саней с боков добавлялись «била», жерди с двумя поперечинами. Оглобли прицеплялись к саням «завертками» - ременными или веревочными петлями. Казаки побогаче ездили в возках, имевших сделанный из тонких досок кузов с высокой спинкой. Для перевозки грузов использовался старинный вид саней – розвальни.

Очень популярной была езда верхом. На небольшие расстояния ездили «охлюпкой» или «охляпом», т.е. без седла, и только зажиточные казаки использовали седла. 

 

Исследователи отмечают обилие у стародубских литвинов праздничных, трудовых и семейных обрядов. В канун Рождества толпы парней и девушек ходили колядовать – петь хозяевам величальные песни, за что получали от них символичное вознаграждение: сласти и мелкие деньги. На Рождество казаки ходили поздравлять друг друга с праздником, а у молодежи с этого дня начинались вечорницы. Под Новый год (сегодня так называемый старый Новый год) парни и девушки ходили «щедровать». Подойдя к дому, девушки начинали петь величальную песню хозяевам и их детям типа «Соколе ясен, молодец красен…», а «хлопцы» «водили козу». Постучав в ворота, калитку или окно, они кричали: «Козу пустите?» и, получив утвердительный ответ, заходили в хату. Козу изображал парень в вывернутом тулупе и с деревянной маской на лице. Непременным участником действа были «черт», «солдат», «цыгане», которые разыгрывали ритуальный танец «умирания» и «воскресения», сопровождавшийся величальными песнями и пожелания добра хозяевам. Последние в знак благодарности по обычаю клали им в мешок кусок сала, пироги и мелкие деньги. После девушки и парни, собравшись вместе, ворожили. 

Утром в первый день Нового года дети ходили по дворам «засевать». Стоя на пороге хаты, они, подражая сеятелям в поле, разбрасывали по полу семена, принесенные в небольшой сумке–«кастюрке» или «рукавке», и приговаривали: «Сею-сею, засеваю, что дастё, то сховаю… Як у поле у поле, на ворОном коне сам Исус Христос едя и пшаницу сея… уроди вам, Боже, пшаницу и усякую пашницу,… чтоб ни кукулёчка, ни василёчка…», и естественно, пожелания здоровья хозяевам, «чтоб здоровеньки были, много годов жили, и горелочку пили, и сальцем закусывали…». Хозяева угощали засевальщиков сластями и давали им мелкие деньги.

На Масленицу особо бойкие молодые женщины развлекались «тяганием колодок». Захватив на «вулице» парня, которому по возрасту было уже давно пора заводить семью, а он все медлил да перебирал девок, они привязывали к его ногам  «колодку»-небольшое бревно. Тот мог откупиться могарычом или деньгами. С этого начиналось гулянье с выпивкой и закуской. 

 

Одним из наиболее уважаемых праздников у стародубских казаков-литвинов был Великдень, т.е. Пасха. В Вербную неделю в церквах освящали ветки вербы, которыми потом символически стегали всех встреченных в доме, а когда выгоняли коровье стадо, то последнюю корову. Почти все шли на пасхальную «усиношную» (всенощную) и несли всяческую еду для освящения. К Пасхе готовили множество яств: на столе «для разговенья» стояли пшеничные «паски» (куличи), крашеные яйца, колбасы, масло, творог и многое другое.

На пасхальные гуляния, обычно проводившиеся на «цвинтаре» (кладбище), собиралось все село. Подростки в этот день играли «навбики» или «бились яйцами»: один подставлял свою «крашанку» (вареное крашеное яйцо) носком кверху, а другой бил его своей «крашанкой» носком вниз. Тот, чье яйцо разбивалось, отдавал его победителю в качестве трофея. Некоторые «умельцы» делали «смолянки»: выпив сырое яйцо, заполняли его внутренность смолой. Если таких «умельцев» ловили, то сурово наказывали. Обычно после Пасхи на улицах села, у плетней и на кладбище еще долго можно было видеть «шалупашки» (шелуху) крашеных яиц. Через девять дней после Пасхи отмечалась Радовница, в которую поминали покойников. В канун Радовницы жители прибирали могилы и украшали кресты разноцветными рушниками, а в день праздника приходили на могилы с пасхальными куличами, «крашанками» и другой едой. «Похристосовавшись» с усопшими, катая крашеное яйцо по их могилам, они усаживались всем родом, а то и улицей, рядом с могилами, справляли тризну (поминки). Был обычай угощать усопших родственников, особенно родителей. Испекши «перепечи» или коржи, хозяйка разламывала их еще горячими и клала на подоконник, считая, что души умерших, летают здесь и наслаждаются паром, идущим от разломанных кусочков.

 

На Троицу (литвины ее называли Зеленой неделей, а на Стародубье - Греной неделей) начиналась семицкая (русальная, кривая) неделя, в которой вторник назывался «задушные поминки», среда – семуха или «кривая среда» (в этот день нельзя было ничего сажать: все, посаженное в этот день, вырастет кривым, мелким и червивым). В этот день девушки ходили заламывать березу. Четверг был Семик, Семик-Семикович, Русалин день, пятница – Духова пятница, суббота – клечальная родительская суббота (клечанье – ветки и цветы, которыми убирали дворы, хаты и церкви). Полы устилали любистрой, мятой. На Стародубщине для этого использовались стебли и листья «явора» (аира). Хозяйки в эти дни особо оберегали своих коров, потому что, согласно поверью, в это время ведьмы по ночам ходят доить их, отчего у коров могло пропасть молоко. Воскресенье – Троица. Об этой неделе бытовала такая песня:

На старой дорозе,

На Греной неделе,

На кривой березе

Русалки сядели…

 

В Семик девушки и молодые женщины с песнями выходили за околицу деревни, выбирали подальше от жилья берёзу (предпочитались плакучие берёзы с ветвями до земли) и завивали её ветви в венки, вплетая в них цветы и разноцветными лентами, к которым часто привязывали небольшие колокольчики. Считалось, что, завивая березку, молодежь «прогоняла русалок". Молодые люди водили хороводы и пели: 

Правадили русалачак, правадили,
Шоб яны да нас нє хадили,
Да нашага житєчка нє ламили,
Да наших дєвачек нє лавили. 

 

Через неделю участницы обряда вновь приходили к деревцу и с соответствующими песнями расплетали его ветви. Иногда завитую берёзку срубали и носили по деревне, а затем «хоронили», т. е. жгли, топили в воде или болоте, бросали в овраг. В XVIII веке обряд стал трансформироваться, приближаясь по форме и содержанию к церковному обычаю встречать Пятидесятницу зеленью и цветами. Считалось, что на Зелёной неделе нельзя отбеливать полотно, потому что «пустунки-русалки» могли оставить не нём несмываемые следы.

В канун Ивана Купала девушки и молодые ребята разжигали костер из сухой крапивы, прыгали через огонь, танцевали и пели песни. Существовало поверье, сохранившееся со времен язычества, согласно которому в эту ночь зацветает папоротник, цветок которого имеет волшебную силу. Кое-кто из смельчаков отваживался отправиться в полночь на поиски магического цветка. После они рассказывали, что цветка они не нашли, но страху натерпелись немало. Вот иду, говорил мне один из них, и вдруг на меня валится, причем совершенно беззвучно, дерево. Отскакиваю, и чувствую, что меня кто-то хватает за плечи. Прекрасно понимаю, что все это – игра воображения, что просто зацепился в темноте ногой за корень дерева или плечом за ветки куста, но избавиться от наваждения практически невозможно. 

 

Отмечали и другие народные календарные праздники: Димитрия («Змитер»), Покров. Особо уважаемым был Николин день.

Праздновали стародубские литвины также окончание жнива. Завершив уборку урожая на господском поле, жницы сплетали из колосьев венок или крест, и под пение обрядовых песен обрызгивали его горелкой и немного выпивали сами. Потом с песнями шли к дому землевладельца и все вместе несли венок в церковь. Священник вручал освященный венок хозяину. После этого все вместе возвращались к дому хозяина, который чествовал гостей, причем на стол ставили обязательно пироги и лемешку. После ужина девушки расходились по домам, а оставшиеся продолжали праздновать, причем к столу могли подходить все желающие, включая незнакомцев.

Для стародубских литвинов особое значение имел обряд сватовства. В отношении тех, кто не обзаводился семьей в положенный срок (девушки в 16-18 лет, ребята в 18-20 лет), система существовавших обычаев создавала весьма негативную атмосферу. Юноши и девушки знакомились в теплое время года, как правило, «на вулице» (обычное место проведения свободного времени сельской молодежи), зимой – на «вечорницах». Как правило, парень и девушка создавали семью после достаточно долгого знакомства, с согласия и благословления родителей, хотя нередко препятствием для этого могло стать неравенство семей. Как правило, жених и невеста были из одного, и редко из соседнего, села. (С другой стороны, к примеру, жители села Алейниково, в своем большинстве потомки старообрядцев и казаков, до недавнего времени придерживались традиции заключать браки с жителями казачьего села Курковичи, что в 10-ти километрах от Алейникова, и бывшего старообрядческого посада Воронок, что в 4-х километрах от Алейникова. В то же время, с жителями крестьянского села Стратива, что всего в одном километре, алейниковцы практически не пересекались).

 

Основным составляющими свадебных обрядов у стародубских литвинов было сватанье, смотрины и сама свадьба. Старостами-сватами были родственники юноши, иногда крестный отец, либо близкие знакомые из числа уважаемых на селе людей. С буханкой хлеба и посохом в руках, старосты шли сватать девушку. В доме будущей невесты их угощали. Обменявшись хлебом и решив вопрос со свадьбой, старосты возвращались домой. После этого просватанная девушка (у литвинов жениха и невесту называли «молодой» и «молодая») обходила своих подруг и, кланяясь трижды в ноги им и всем встречным, и целуя их, сообщала, что выходит замуж.

Подруги собирались у нее в доме, чтобы петь «змовние» (от слова «змовины» - помолвка) песни: 

Да змовленая Настячка,
Да й перейди сєнци батьковы,
Да й падай свекорку вадицы
З халодныя криници:
Сяя вадица дарага,
Дароже меду и вина,
Штоб мая нявестка
Пить падала. 

 

Ко второй половине ХІХ века свадебный ритуал у литвинов сократился. Уже не стало отдельного обряда «змовин», он был объединен со сватаньем в смотрины, которые у литвинов еще назывались «печоглядины». Речь, естественно, не шла, как может показаться, об осмотре печи, а от «печища», как называли тогда у литвинов большую патриархальную семью. Родители засватанной девушки знакомились с родней сватов и будущего зятя. В далеком, едва ли не языческом, прошлом, «печоглядины» - это знакомство рода с родом, когда смотрины были важным элементом ритуала сватовства.

К середине ХІХ века в «печоглядинах» участвовали родители, близкие родственники и друзья жениха и невесты. Собравшись в назначенный день, они договаривались обо всем, что касалось свадьбы, после чего им ставили угощение, причем, обязательной закуской было крошеное сало, которое, - что весьма интересно, - подавали на печной заслонке.

Вечером в канун венчания невеста («молодая») устраивала «девишник», в котором, однако, принимали участие не только ее подруги, но и юноши, будущие бояре жениха. Сам жених («молодой») приходил с красной лентой на шапке, а невеста была с распущенной косой и украшенной множеством цветных лент. Вообще свадебный обряд у стародубских литвинов отличался рядом характерных моментов, которые в других районах России, Украины и Белоруссии ко второй половине ХІХ были утрачены. Это касается, к примеру, «продажи косы» невесты – главного обряда «девишника». Брат невесты или другой близкий неженатый родственник, стоя рядом с невестой с деревянной саблей в руке, требовал с жениха выкуп «за косу молодой». Тот делал вид, что пытается завладеть невестой без выкупа, за что получал удары саблей и все-таки платил выкуп. Весь вечер молодежь развлекалась, пела и танцевала. Ближе к полуночи мать невесты приглашала всех к столу и подавала полагающуюся по обряду еду – жареную капусту, прибавляя громким голосом: «Ешьте капусту! Больше ничего не будет!». Дружки и свахи при этом пели обрядовую песню: 

Через сад гуска лятела,
З перцем капуста кипела;
Баяри не видали
Капустой обедали 

и т.д.

 

Хозяйка с теми же словами подавала на стул другие блюда, галушки, яичницу. Под каждое из блюд девушки пели обрядовые песни, в которых подшучивали над боярами, что тем подают плохую еду. По-видимому, эти песни были пережитком далеких времен, когда выражали своеобразное соревнование рода с родом. Со временем свадебный обряд «продажи косы» превратился в одно из непосредственных свадебных действ. 

У стародубских литвинов свадьбу сначала праздновали в хате невесты, а потом у жениха. После венчания торжественная свита с молодыми приезжала к родителям молодой, куда собирались все родственники, близкие и знакомые, а иногда даже все село. И тут начинались главные свадебные действа – усаживание молодого за стол, дележ каравая, наряжание невесты для жениха. При усаживании молодого, подросток из числа меньших братьев невесты, а если таких не было, то просто ближайший родственник, занимал место молодого и требовал с него выкуп опять же «за косу». Имитировался торг, подросток постоянно накидывал цену, и в конце концов на тарелку выкладывалась сумма, на которую соглашался «продавец». 

Сама свадьба у литвинов сопровождалась многими обрядами, носившими определенный магический смысл. Дружки и «светилки» (девушки, совершающие обряд держания меча и свечи на свадьбе), бросали, например, «так, для ладу» на стол перед «боярами» куриные косточки. Но главным моментом свадьбы у них был дележ каравая. Его выпекали в виде круглой лепешки из «вальцовки» (пшеничная мука высшего сорта), украшали цветами. Все присутствовавшие на свадьбе, в первую очередь, родители и ближайшие родственники, получали поднесенный им на тарелке кусок каравая и, высказывая молодым свои пожелания, одаривали их теленком, овцой, свертками полотна или сукна, или просто деньгами. 

 

Вместе с величальными песнями у стародубских литвинов существовал обычай исполнять своеобразные «гукалки», каждый куплет которых заканчивался протяжным «гу…у..у» на высокой ноте. Их пели дружки и светилки перед прощанием молодой с родителями и с родной хатой. «Гукалки», грустные по смыслу и звучанию, выражали печаль матери и ее близких по дочери, с которой им приходится разлучаться, а также тревогу за ее будущее. По-видимому, «гукалки» - это один их стародавних жанров свадебных песен, сохранившихся в этой зоне. Они, как и дележ каравая, несут в себе отпечаток родовых отношений далекого прошлого, когда невесту выдавали замуж всем родом. Можно предположить, что таким же осколком прошлого было у литвинов и «заворотное» - обычай, по которому местные юноши при подъезде «свадебного поезда» ко двору невесты закрывали, а иногда и завязывали ворота и требовали с бояр выкуп. Если жених был родом из того же села, что и невеста, дело обходилось могарычом. Если же невесту брали в другое село, то молодые люди обоих сел спорили, и нередко дело доходило до конфликтов, особенно, когда «местные» требовали непомерно большой выкуп деньгами. 

С приближением «свадебного поезда» к дому жениха подростки пытались перенять его: укладывали солому поперек дороги и поджигали ее. Этот обычай еще называли «палить ступу». Свадебные чины у стародубских литвинов были такими же, как в Белоруссии: сваты и свахи, бояре, дружки, светилки, приданки. Вообще свадьба у них имела характер радостного и многодневного праздника, сопровождавшегося музыкой, танцами и многочисленными обрядовыми песнями.

У жителей Стародубщины был весьма распространен обычай кумления. При крещении ребенка обязательно «брали» кума и куму, которые потом считались родственниками во Христе в отношениях между крестившими и крещенными. Рождение ребенка, с которым также было связано немало обрядов и обычаев, воспринималось в семье как большая радость. Все родственницы и близкие знакомые женщины спешили навестить роженицу, приносили ей угощение и высказывали пожелания здоровья, а также счастья и удачи новорожденным. Для гостей устраивали веселое застолье, которое повторялось после крещения младенца. Обрядовыми атрибутами рождения и крещения были хлеб («пироги»), каша и другая еда. Кумовья несли «пироги» родителям крестивших в день их рождения, что служило поводом для веселого застолья. 

В день рождения ребенка его мать пекла пироги. Выбрав самый большой из них, она ставила его вертикально («на попа») и символически тянула ребенка за ухо вверх, приказывая, чтобы он в наступившем году вырос не меньше, чем на высоту пирога. Для литвинов Стародубщины многодетные семьи были обычным делом.

Похоронный обряд включал в себя плач по покойнику, особенно когда умирали родители, дети и другие близкие родственники. 

 

Длительное пребывание Северщины (Стародубщины) в составе Великого Княжества Литовского способствовало сохранению у ее населения культурно-бытовой и речевой архаики. Выразительным и разнообразным было народное творчество стародубских литвинов. Население Стародубщины отличалось особой певучестью. Храмовые, семейные и другие праздники, или просто встречи всегда заканчивались песнями. Песни были самые разнообразные – лирические, календарно-обрядовые, свадебные, - как общие для всех, так и отдельно девичьи или «парубковые». Любимыми песнями старых людей было «Ой, горе той чайке» или «Запрягайте, хлопцы, кони, кони вороны, да поедем догонять мы годы молоды». Хлопцы пели «Копав, копав криниченьку», девушки – «Ой, у лузи калина» и многие другие. 

 

В Чубковичах была в ходу плясовая песня

Ой, быв я у Пятовську,

Ой, быв я в Десятовську.

Там случилось диво дивное:

Поросеночек яечко снес. 

Поросеночек яечко снес,

На высокую полИчку взнес.

Я сляпы ж то догледився,

А глухи ж то дослухався.

А нямы ж да караул закричав, 

А бязногий да побег утякать, 

А бязрукий да побег догонять,

Шелудивого за кудри споймать.,( и т.д.).

 

Много позже мне довелось услышать что-то похожее в какой-то оперетте (если не ошибаюсь, «Девичий переполох»).

Для второй половины ХІХ века традиционными были танцы веснянки, русальные, полька, краковяк, а также индивидуальные: «тряпак» (гопак), «Ой, кум куме рад», «Журавель», «Селезенька». На стыке XIX и XX столетий появились «карапет» (вариант тустепа), «страдания», «нареченька» (мелодия русской песни «Выйду ль я на реченьку»), «сербиянка» (цыганочка), «русский» (барыня) и другие. Обычно танцы сопровождались припевками вроде «Ой, я ж табе вже казала, што до мине други ходя, дороженьку топча», или под тот же «карапет» припевали «а чаго ж ты не пришов, когда я сказала – до двенадцати часов кружева вязала. А чаго ж ты нет пришов, когда я вялела – до двенадцати часов лампа все горела». В пляски включались индивидуальные колена, вроде припадания на колено при пляске вприсядку. 

В начале ХХ века стала популярной песня «Галя», а также частушки и так называемые «жестокие романсы» типа «Маруся отравилась» и т.д  

 

Еще в конце 40-х–начале 50-х годов прошлого века, несмотря на трудности послевоенных лет, песня была постоянным спутником жителей Стародубщины. Помню, как в те годы в Чубковичах, особенно летом, ближе к вечеру, с конца села или с поля начинала звучать женская песня, вроде «На Егорья жито жала, золоты снопы вязала» или «В огороде верба рясна». И вскоре в ответ откуда-то с хуторов доносилось пение «хлопцев». Самыми любимыми у них было «Ой да вспомним, братцы, мы кубанцы», «Роспрягайте, хлопцы, кони» или «Между двух гор заря восходит».  Люди, у которых был хороший голос, пользовались особой популярностью у односельчан. Сегодня, к сожалению, на Стародубщине, как и в стране в целом, пение ушло из жизни. Его заменило слушание, причем, в абсолютном большинстве слушание элементарного примитива в виде так называемой попсы, лишенной мелодии и простейшего смысла.

Весьма выразительным было мастерство вышивки литвинов Стародубщины. Особым богатством орнаментальных мотивов («дерево жизни», «вазоны», «всадники», «рожи» (розы), «виноград», «петухи») отличалась традиционная вышивка, которой покрывали декоративные «рушники» (полотенца), занавески-божницы (для икон), а также рубашки и другую одежду. В них преобладали красный различных оттенков и черный цвета. Деревянные изделия, а также дуги, спинки возков, и особенно «буконки» (ставни) и оконные наличники украшали резьбой и раскрашивали темно-красной, зеленой или синей красками. 

Мораль и порядочность населения в массе была высокой. Нищих всегда оделяли куском хлеба. При встречах на улице люди всегда здоровались, даже если и не были знакомы. Дети называли родителей и вообще старших только на «вы». Моя двоюродная сестра, в начале 60-х годов прошлого века вышла замуж за уроженца Владимирской области, достойного, доброго человека. Но как же ее внутренне коробило, когда приезжавшая к ним свекровь и ее сын в разговоре друг с другом начинали материться, и не потому, что у них были проблемы в отношениях между собой, а просто так, по привычке, как пошло от родителей. Как писал Н.Некрасов в «Кому на Руси жить хорошо», «Не сами… по родителям мы так-то» - братья Губины сказали, наконец. Так вот у стародубцев, по крайней мере, в те времена, «по родителям» такого не было.  

Досвадебные сексуальные отношения почитались за большой грех, к целомудрию молодой относились с большим требованием, хотя обычая «коморы» (предъявления доказательств целомудрия невесты) к концу ХІХ века уже не зафиксировано.

У стародубских литвинов была широко развита демонология. Согласно их поверьям, окружающий мир населяют существа, относящиеся к нечистой силе: ведьмы, «лисовики» (лешие) и домовые. В кустах близ жилья прячутся «бабули», которыми взрослые пугали детей. В лесах и водоемах водятся русалки, которые своими песнями могут заманить юношу или девушку и защекотать их. Считалось также, что они вытаптывают рожь и другие культуры, посеянные у реки или леса. Своеобразным было представление о «маре» или «марище», которая живет в болотах и в ночную пору может поиздеваться над одиноким путником.  Все это,  частности, нашло отражение в стихах уже упоминавшегося  поэта А.К. Толстого.

Когда в селах пустеет,
Смолкнут песни селян
И седой забелеет
Над болотом туман,
Из лесов тихомолком
По полям волк за волком
Отправляются все на добычу.

Семь волков идут смело.
Впереди их идет
Волк осьмой, шерсти белой,
А таинственный ход
Завершает девятый;
С окровавленной пятой
Он за ними идет и хромает.

Их ничто не пугает:
На село ли им путь,
Пес на них и не лает,
А мужик и дохнуть,
Видя их, не посмеет,
Он от страху бледнеет
И читает тихонько молитву.

Волки церковь обходят
Осторожно кругом,
В двор поповский заходят
И шевелят хвостом,
Близ корчмы водят ухом
И внимают всем слухом:
Не ведутся ль там грешные речи?

Их глаза словно свечи,
Зубы шила острей.
Ты тринадцать картечей
Козьей шерстью забей
И стреляй по ним смело!
Прежде рухнет волк белый,
А за ним упадут и другие.

На селе ж, когда спящих
Всех разбудит петух,
Ты увидишь лежащих
Девять мертвых старух:
Впереди их седая,
Позади их хромая,
Все в крови… с нами сила господня!Вот вам конкретный пример двоеверия наших предков еще в Х1Х веке. Вокруг человеческого жилья бродят ночами девять лихоманок, дочерей страшной «мары», родом из древних языческих времён. Согласно славянским мифам, Черный бог (Чернобог) и «мара» произвели на свет Мороку, Мора, Черную Немочь, а также  лихоманок Трясею, Глядею, Храпушу, Пухлею, Немею, Пухлею, Глухею, Дряхлею, Зябуху и др. Они не боятся ни церкви, ни священника, им все равно, в доме ли попа, в корчме или в церкви ведутся «грешные речи».В такие моменты даже крест оказывается бессильным, и людей могут спасти лишь стены отчего дома, щуры и пращуры. Главным разрушителем чар Чернобога был на Руси древний бог плодородия Велес, способный победить «мару» с её проклятыми дочерьми. Символ Велеса - козёл, и вся нечисть боится козлиного духа. Поэтому «Ты тринадцать картечей козьей шерстью забей».

 

Или  еще одно стихотворение того же автора, входившее ранее во все учебники «Родной речи»:

 

Где гнутся над омутом лозы,

Где летнее солнце печет,

Летают и пляшут стрекозы,

Веселый ведут хоровод.

 

"Дитя, подойди к нам поближе,

Тебя мы научим летать,

Дитя, подойди, подойди же,

Пока не проснулася мать!

 

Под нами трепещут былинки,

Нам так хорошо и тепло,

У нас бирюзовые спинки,

А крылышки точно стекло!

 

Мы песенок знаем так много,

Мы так тебя любим давно -

Смотри, какой берег отлогий,

Какое песчаное дно!"

 

Но, наверное, не все знают, что стихотворение это имело неожиданное продолжение: 

 

Дитя побежало проворно

На голос манящих стрекоз,

Там ил был глубокий и чёрный

И тиною омут порос.

Стрекозы на пир поскорее

Приятелей чёрных зовут,

Из нор своих жадные раки

С клешнями к добыче ползут,

Впилися в ребёнка и тащат,

И тащат на самое дно,

Болото под ним расступилось

И вновь затянулось оно.

И вновь, где нагнулися лозы

От солнца палящих лучей,

Летают и пляшут стрекозы,

Зовут неразумных детей.

 

А. К. Толстой, как уже отмечалось выше, прекрасно знал древние поверья своих земляков и отразил их в этом стихотворении, сняв, правда, эту его часть в публикации. А наши предки считали стрекозу «гадовым слугой» (поляки называли ее «гадова голова» или  «гадово жало»), что и выразил поэт.  

Большинство фамилий литвинов Стародубщины были сходны с типично украинскими или белорусскими (Амельченко, Осипенко, Солдатенко, Точило, Доля, Кизя, Могила, Довбиш, Белясник, Заяц, Медведь, Вовк, Шлапак и т.д.). Были также типично русские (Гончаров, Скляров, Дегтярев), особенно в местах, заселенных староверами-выходцами их центральных российских губерний. 

Наиболее распространенными женскими именами были Татьяна, Настя, Ганна, Мария, Галя, Проня, Вокся (Оксана), Явдоха, Мотря, мужскими – Михайла, Микалай, Иван, Ляксей. Некоторые из них сохраняли архаичные формы: Михайла – Михаль, Василий – Василь, Базыль, Фома – Хома (Хомка), Никифор – Никипар, Дитрий – Змитрок. Замужних женщин в повседневной жизни обычно называли по имени мужа, добавляя «иха»: Микалай – Микалаиха, Прокоп – Покопиха, Хомка – Хомчиха. 

 

Стародубско-литвинское произношение, вероятно, под влиянием литовско-русского или белорусского говора было сходным с белорусским: «сякера» (топор), «ён», «яна», «яны» и т.д.. В языке стародубских ливинов немало слов украинского происхождения (хата, батька, тата, шпак, черногуз). Однако есть и масса своих специфических слов и названий, связанных с особенностями среды обитания: «шереш» (наст), «тяпло» (огнище, костер), «светло» (лампа, каганец), «пуга» или «пастушка» (кнут), «какалуша» (черемуха), «кателка» (подсолнух), «тярешка» или «катярешка» (бабочка), «буконки» (ставни), «дяды» (лопухи), «дяды» (большие лягушки»), «клопат», (что-то типа «да ладно» или «не важно») «нимаш», нимаша», «нимашатьки»  (нету), «зрай» (вор), «кались» (когда-то), «летась» (в прошлом году), «позалетась» (в позапрошлом году), «сялета» (в этом году», «сянни» (сегодня) и т.д. Местный говор был достаточно архаичным. Помню, еще в 60-х годах прошлого века, т.е. всего около 50 лет назад, те же чубковцы из старшего поколения говорили мне: «Когда ты нам свою московку (москвичку) покажешь?» (Речь шла о моей жене, уроженке Москвы). Московка от Москов  (откуда немецкое  Moskau  и английское  Moscow), так называлась Москва века, наверное, до XIV. Помните первое упоминание Москвы в летописи под 1147 годом, когда считающийся ее основателем Юрий Долгорукий приглашал князя Игоря Путивльского, героя «Слова о полку Игореве»: «Приди, брате, ко мне в Москов». Вот уж древность-то какая! И где сохранилась? На Стародубщине.     

Стародубские литвины – это автохтонное «русское» население, которое вследствие замкнутого характера сельской жизни в прошлом и благодаря проживанию вдалеке от политико-административных и промышленных центров, и в новое время сохранило свою незыблемость и в генетическом плане как минимум, со времен Киевской Руси. Они стойко сохраняли до начала ХХ века свое «русское» самосознание. Живя на периферии и в то же время на перекрестке формирования восточноевропейских народов, они называли себя «русскими» и категорически отмежевывались как от россиян («кацапов» и «москалей») и их языка, так и от украинцев («хохлов») и их «мовы». Правда, уже к концу XIX века (увы, как писал русский поэт Н.А. Некрасов, «новое время – новые песни»), они стали относиться отрицательно к названию «литвины», считая его унизительным. 

 

Следует отметить, что до сих пор существует путаница в восприятии понятия «литвины» и «литовцы». Хочу еще раз уточнить, что литвины – это подданные Великого Княжества Литовского или их потомки, и имели примерно такое же отношение к литовцам, как сегодняшние россияне к русским, т.е. все русские – россияне, но не все россияне - русские. Известно, что уроженец Полоцка Франциск Скорина, ставший впоследствии  выдающимся просветителем и первопечатником, поступил в 1505 году в Краковский университет (Польша) как литвин. Позже другой полочанин, П. Батюшков, в своей книге «Белорусы и Литва» писал, что «доктор Ф. Скорина, уроженец Полоцка, усердно занимался переводом книг на литовский язык». Между тем Ф. Скорина переводил священные книги на старобелорусский язык, а литовского он вовсе не знал. Уже в петровскую эпоху, в начале XVIII века, российский дипломат Б. Куракин, проезжая по территории современной Белоруссии,  отмечал «схожесть литовской мовы с российской», а в Вильно заметил, что «тут язык литовский особый». Еще во второй половине XIX Ф.М. Достоевский, не без некоторого кокетства,  писал, что «предки мои вышли из литовских болот», имея ввиду район белорусского города Пинск, откуда был родом его отец. 

                                                         *    *    * 

В последние годы среди жителей Стародубщины резко возрос интерес к истории родного края. И это радует. К сожалению, некоторые авторы в погоне за сенсациями иногда увлекаются и, как мне кажется, выдают желаемое за действительное. К примеру, читаю так называемую «Легенду о Стародубском Тарасе Бульбе» г-на Пуся Н.В. «Среди жителей города Стародуба давно была известна легенда о том, что в нашем городе в XVII веке жил прототип гоголевского героя Тараса Бульбы. Помимо этой, между прочим, малоизвестной легенды об этом факте свидетельствует материал писателя Александра Воропаева (нашего земляка) и материалы из воспоминаний родственников известного путешественника Н.Н.Миклухо-Маклая». 

Ни я, ни те, с кем мне довелось разговаривать на Стародубщине на эту тему, НИКОГДА не слышали о такой легенде. Единственное, что мне удалось найти, так это статью одного младшего научного сотрудника (запамятовал уже его фамилию), опубликованную в журнале «Дружба Народов» в середине 70-х годов прошлого столетия. В ней говорилось о семейном предании семейства Миклух, не подтвержденном, впрочем, никакими документами. В «материале писателя Александра Воропаева», как величает меня г-н Пусь, говорится, что «Н.В. Гоголь и дядя Миклухо-Маклая, Григорий Ильич, учились вместе в Нежинской гимназии высших наук. Их связывала тесная дружба. По семейному преданию Миклух, их дальний предок, уроженец Стародубщины Охрим Макуха был куренным атаманом…». Отец и дядя великого путешественника носили фамилию Миклуха, а фамилию Миклухо-Маклай избрал себе сам Николай Николаевич. Далее я указывал: «Рискну сделать одно предположение: Гоголь дал своему герою, как мне кажется, нетипичную для украинца фамилию…», т.е., это только мое предположение, не более того. Но г-н Пусь развил его в целую теорию, пытаясь подкрепить ее ссылками на несуществующие «легенды». 

В свое время мне довелось обсуждать эту тему с профессором Института этнографии им. Н.Н.Миклухо-Маклая  Д. Д. Тумаркиным, который знает о великом путешественнике всё и написал о нем книгу, изданную в2012 г. в серии «Жизнь Замечательных Людей». Так вот он считает, что данное семейное предание, упомянутое в единственном материале, да еще современного автора, не подкреплено никакими фактами. Более того, профессор Тумаркин выяснил, что Стародубский полк участвовал в битвах при Максимени, Фокшанах, Рымнике, под Измаилом, при Мачине…, но нигде нет упоминаний о его участии в штурме Очакова. Прочитав, что называется, с карандашом в руках мою брошюрку «Стародуб… Казаки… Вечная граница», уважаемый Даниил Давыдович сказал, что эта мысль может быть принята только как предположение, о чем я и предуведомил своих читателей.

Чтобы не быть голословным, приведу выдержку из указанной книги Тумаркина: «Сам ученый (Миклухо-Маклай – А.В) в предсмертной автобиографии, написанной в 1887 году от третьего лица, так отозвался о своем прадеде, с которого начинается реальная генеалогия рода Миклух: «Потомственное дворянство было дано прадеду его Степану, который, состоя хорунжим в одном из казацких полков, отличился при взятии Очакова в 1772 г.».

Тактично опуская или исправляя хронологическую неточность (Очаков был взят русскими войсками в 1778 году), биографы ученого, в том числе представители рода Миклух, безоговорочно приняли приведенную версию и расцветили ее новыми подробностями. Некоторые итоги подвел в 1997 году Д.С. Басов в сборнике с удачным названием «Человек из легенды»: «При штурме (Очакова. — Д. Т.) отличился хорунжий, т. е. подпоручик, реестрового стародубского казачьего полка Степан Миклуха, который первым ворвался в крепость. За это он был удостоен указом Екатерины II потомственным дворянством».

Но вот незадача: в специальных подробных исследованиях об осаде и штурме Очакова не только не говорится о подвиге Степана Миклухи и оказанной ему монаршей милости, но вообще не встречается такая фамилия. Что же касается Стародубского казачьего полка, то он не входил в войска князя Потемкина, овладевшие после длительной осады турецкой крепостью Очаков. Впрочем, Степан Миклуха — личность отнюдь не легендарная. Материалы о нем обнаружены в Государственном архиве Черниговской области (ГАЧО) Украины. Согласно исповедным и метрическим книгам конца XVIII века, Степан Михайлович Миклуха (род. ок. 1750 г.) с семьей жил в городе Стародубе. Этот город, один из старейших на Руси, до 1782 года был центром Стародубского полка — одной из десяти военно-административных единиц, на которые была разделена Левобережная Украина. Полк активно участвовал в русско-турецких войнах 1768-1774 и 1787-1791 годов (но, как уже отмечалось, не во взятии Очакова). Рядовой казак Степан Миклуха дослужился до чина хорунжего, а когда его переформированный полк включили в регулярную армию, был произведен в первый обер-офицерский чин корнета (соответствует пехотному подпоручику). Но получил ли Степан потомственное дворянство?

По Табели о рангах, введенной Петром I в 1722 году, уже первый обер-офицерский чин (XII класс) давал право на потомственное дворянство. Ввиду развития армии и флота и разрастания государственного аппарата численность дворянства быстро возрастала. К концу XVIII века в одной только Украине насчитывалось до ста тысяч дворян, значительную часть которых составляли «плебеи по крови, бедняки по состоянию». Поэтому верховная власть стала ограничивать доступ в дворянское сословие, повышая ранги, необходимые для получения «столбового» дворянства. В жалованной грамоте дворянству, подписанной в 1785 году, Екатерина II повелела лиц, имеющих чины ниже VIII класса, причислять не к потомственному, а к личному дворянству, не распространявшемуся на потомков. Так появилась новая сословная группа — личное дворянство.

 

«По некоторым правам, — писал известный историк и правовед А.В. Романович-Славатинский, — личное дворянство примкнуло к потомственному: оно было свободно от телесных наказаний, отличных податей и рекрутчины, но лишенное существеннейших прав дворянства потомственного — крепостного права и полного участия в его корпоративной жизни — оно не совсем было благородным. <…> Бедное материальными средствами, но богатое искусственными потребностями, личное дворянство боялось запачкать свои благородные руки какими-нибудь мещанскими занятиями и предавалось темным, неопределенным профессиям. <…> Личными дворянами общества потомственных дворян замещали иногда должности по земской полиции, особо низко стоящей во мнении сословия».

Нам не удалось установить, когда Степан Миклуха был произведен в корнеты. Если это произошло до 1785 года, он, по-видимому, промедлил с оформлением соответствующих документов или допустил иную оплошность. В Новгородсеверском наместничестве процветали кумовство, взяточничество и беззаконие. В связи с изданием жалованной грамоты дворянству местные власти — по невежеству или по злой воле — причислили Степана к личному дворянству, хотя из текста грамоты следовало, что введенные в ней ограничения касаются лишь гражданских чинов. Лица, получившие на действительной военной службе обер-офицерское звание, сохраняли право на получение потомственного дворянства до 1845 года, когда были подняты планки доступа в дворянское сословие как для гражданских, так и для военных чинов.

 

Неизвестно, пытались ли Степан Михайлович или его сыновья оспорить допущенную несправедливость, после того как Стародуб по административной реформе вошел в Черниговскую губернию. Но факт остается фактом. «В архивном фонде Черниговского губернского депутатского собрания, — сообщила в ответ на наш запрос директор ГАЧО Р.В. Воробей, — документов о пожаловании дворянства роду Миклух и описания герба не имеется». Более того, в материалах архива, относящихся к первой половине XIX века, про сына Степана Миклухи, тоже Степана, прямо сказано, что он происходит из «личных дворян». В некоторых документах он и его сын Илья Степанович дипломатично обозначены как «корнетские дети». Мы сознательно остановились на этом сюжете, так как сомнительное дворянское происхождение Миклухо-Маклая, -в дальнейшем, как увидим, узаконенное стараниями его матери, — в какой-то мере повлияло на его социально-психологические установки и на некоторые его поступки.

…В известных нам архивных материалах отсутствуют сведения о том, владел ли отставной корнет Миклуха какой-либо недвижимостью. Но можно смело утверждать, что он не обладал значительным состоянием. Своих сыновей, оканчивавших уездное училище, он определял на службу писарями, преимущественно в суд и полицию; продвигаясь по службе, они становились чиновниками XIV-X классов, то есть достигали положения, которое до 1845 года давало им право на личное дворянство.

Более подробные сведения имеются у нас о внуке корнета — Илье Степановиче Миклухе, который дослужился до чина коллежского секретаря (X класс). Он был женат на Александре Диомидовне (урожденной Кожановской) и имел от нее шестерых сыновей и трех дочерей. Как видно из его формулярного списка, составленного в 1836 году, ни у него, ни у его отца Степана Степановича не было никакого «недвижимого имения». Илья со своей многодетной семьей проживал либо на съемной квартире, либо у кого-то из родственников.

Старший сын Ильи Степановича Николай — отец знаменитого путешественника — родился 24 октября 1816 года. Обладая недюжинными способностями и тягой к знаниям, он не захотел пойти по пути отца и «дядьев». В 1829 году, по окончании уездного училища, Николай уговорил отца отправить его на учение в Нежинский лицей, содержавшийся на средства екатерининского фаворита князя А.А. Безбородко и его брата графа И.А. Безбородко, которые желали дать «приличное» образование потомкам «неимущих» дворян и лиц, примыкавших к «благородному» сословию. В 1821 — 1828 годах здесь учился Н.В. Гоголь». 

Прошу прощения за длинную выдержку, но она, на мой взгляд, расставляет все, или почти все «точки над ё» относительно разговоров о «бравом рубаке Миклухе», убившем за измену собственного сына,  и о «стародубских предках Тараса Бульбы». Повторюсь, я никогда не писал о «стародубском казаке»  Тарасе Бульбе, а всего лишь высказал предположение о том, что Н.В. Гоголь в изображении последнего использовал некоторые моменты семейного предания Миклух.  И, как любил повторять в свое время Нестор Махно, «и только» («Расстрелять, и только!»). Если  г-н Пусь, или кто-то другой  располагает документально подтвержденными данными об остальных деталях, столь подробно описанных в их материалах на указанную тему, я буду им весьма признателен, если они поделятся ими со мной.   

Или вот, к примеру, читаю исследования о своем родном селе Чубковичи и с удивлением узнаю, что оно «было основано ещё в Х веке от Рождества Христова. Выходит, что и храм был построен в те давние времена». Нет, не выходит. Нет никаких доказательств ни того, ни другого. Согласно «Описанию Старой Малороссии» А. Лазаревского, первое упоминание об этом селе относится к первой половине XVII века, когда Чубковичи были поселены на “старом селище”, владельцем которого являлся некий Никита Полуянов. Да, было «старое селище», но нигде не говорится, что оно называлось Чубковичи. В 1648 году польский король утвердил это селище за братьями Гришком, Мицком и Петром Чубковцами. Вероятнее всего, от их фамилии село и получило свое сегодняшнее название. Далее: «А оно было казачьим поселением. Само название «Чубковичи» содержит казачьи корни от слов «чуб», «чубы». Не факт. Во-первых, в Х веке казаков вообще еще не было. А если бы упомянутые Полуянов и братья Чубковцы были казаками, в документах это было бы обязательно отмечено. Да и «чубы» тогда на местном языке больше назывались «чупрынами» или «оселедцами». А «чуб», согласно «Этимологическому словарю русского языка» М. Фасмера, пришел к нам из Польши (польское слово czub - чуб, хохол) не раньше XVI -XVII века. Кстати, тогда в России хохлами звали не украинцев, а именно поляков за их «хохлатые» прически , и лишь позже это название перешло на украинцев. Теперь насчет Свято-Аннинской церкви в Чубковичах… В «Румянцевской генеральной описи Малороссии», составленной после 1765 г., неоднократно упоминаются Чубковичи, но… без упоминания храма. А по нормам того времени, если в населенном пункте была церковь, то в любом официальном документе при упоминании данного населенного пункта обязательно упоминалась и церковь с указанием святого, в честь которого она построена. Далее: «По преданиям, у казаков города Стародуба и села Чубковичи в своё время скрывался Емельян Пугачёв». Пугачев был раскольником и поэтому не мог скрываться «у казаков», а только у единоверцев-раскольников. А им в ту эпоху вряд ли позволили бы свободно жить в Чубковичах, и уж тем более в Стародубе. Наконец, такое пребывание вряд ли оказало честь Стародубщине: дезертир, аферист и прощелыга, загубивший тысячи неповинных людей и приторговывавший, по некоторым данным, людьми, был предан анафеме. В разгроме его банд принимал активное участие известный полководец А.В. Суворов, жизнь которому тогда, кстати, ценой собственной жизни спас сын полковника стародубского Федора Максимовича, майор российской армии Дмитрий Максимович. Так что, уважаемые земляки, надо определиться, кому мы отдаем свои симпатии, Пугачеву или Суворову.  

 

И еще: «После подавления «пугачёвского бунта» императрица Екатерина II жестоко расправилась с казаками: в большинстве своём они были высланы». Не было никакой расправы, и никто никого никуда не высылал, поскольку украинские казаки никакого отношения к Пугачеву и его бандам не имели да и не могли иметь: где тот Урал, и где Украина? После подавления пугачевского бунта императрица Екатерина II просто «расказачила» украинское казачество, уравняв его в правах и обязанностях с остальными слоями населения Российской империи. Стародубский казачий полк был превращен в постоянную военную структуру – карабинерский полк, остальные казаки получили права мелкой шляхты, оставаясь свободными людьми со своим самоуправлением и т.д., но никого никуда не высылали. Сделано это было потому, что, как я уже неоднократно указывал, казаки, как правило, жили в те времена в приграничных зонах, а к концу XVIII века граница отошла от Украины достаточно далеко, и к тому же была хорошо укреплена и в казачьей охране не нуждалась. Кроме того, еще Петр I в письмах гетману Мазепе неоднократно указывал, что в боях казаки явно уступают регулярной армии, и настаивал на переводе их в разряд профессиональных военных. Систематические поражения казачьих отрядов вынуждали российское командование передавать казаков под начало русских и иностранных офицеров. За этим следовала столь ненавистная для казаков муштра, что вело к росту недовольства среди казаков.

Другое дело, что после того, как по указу императрицы была разрушена Запорожская Сечь, превратившаяся в анархистскую вольницу, часть запорожцев ушла в Турцию, за Дунай, но большинство стало черноморскими казаками, которые впоследствии создали Кубанское казачье войско. 

Чубковичская церковь построена на насыпном холме. Кстати, находящееся рядом с ней кладбище тоже расположено на насыпном участке, причем, насыпано оно по историческим меркам не так уж и давно: мои родители рассказывали, что их деды возили землю на это кладбище. Если это соответствует истине (а сомневаться в этом, по-моему, нет оснований), то работы эти проводились где-то в середине XIX века. 

 

Или вот еще: довелось мне как-то слышать, что ходе путешествия императрицы Екатерины II в Крым в 1787 г., во время пребывания ее поезда в Стародубе колесо царской кареты куда-то там провалилось, и в связи с этим что-то там произошло. Прежде всего, поезд императрицы в Стародубе не останавливался, по крайней мере, ни в одном из официальных документов это не зафиксировано. Остановка имела место в Новгороде-Северском. Но даже если допустить, что остановка в Стародубе была, то, во-первых, дело было в январе (императрица выехала из Санкт-Петербурга 2 января 1787 г.), все было замерзшим, – та зима отличалась сильными морозами, - а во-вторых, за дорогой для императрицы был учрежден особый контроль, поэтому подобные случаи были исключены. И если бы такой инцидент все-таки имел место, то его обязательно зафиксировали бы в официальных документах.    

История нашего края настолько богата интересными событиями исторической важности, что нет никакой необходимости добавлять в нее непроверенные и неподтвержденные «легенды». А. П. Чехов как-то сказал, что «есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять – и лаять тем голосом, какой господь бог дал». Помните, как пушкинский летописец Пимен поучает инока; «Описывай, не мудрствуя лукаво,
всё то, чему свидетель в жизни будешь…» 

 

Так и я призываю стародубских краеведов «не мудрствовать лукаво», а «лаять тем голосом, какой господь бог дал». В противном случае мы рискуем скатиться до уровня некоторых украинских ультранационалистов, выводящих свой этнос из неких «легендарных укров», история которых, по их утверждениям, насчитывает аж 130 тыс. лет, и которые выкопали в свое время Черное море. Бред пьяного тунгуса, скажете вы. Согласен. Но такому бреду учат сегодня детей во многих украинских школах. У них это называется – формирование украинской нации. 

В свое время мне довелось дискутировать на сайте украинского информагенства УНИАН, с неким украинским же «кандидатом исторических наук», который пытался убедить меня в том, что Украина – колыбель человеческой цивилизации, что именно на Украине была приручена первая лошадь, изобретены колесо и плуг, испечен первый хлеб и составлена первая в мире «трипольская азбука». Когда я попросил «кандидата» подтвердить его слова документально, тот заявил, что ему со мной «не интересно», и больше на сайте не появлялся. Давайте не будем уподобляться таким  «кандидатом исторических наук».

 

                 Александр Воропаев, войсковой  старшина СКП